Правила Жизни ЗЛ часть 1

Рэй Чарльз

Музыкант, умер 10 июня 2004 года в возрасте 73 лет

Музыка — чуть ли не единственное, что еще не стало для людей яблоком раздора.
Соседи не понимали, почему мама заставляет слепого мальчишку работать вне дома, например, посылает его за дровами. Но она говорила: может, он и слепой, да не дурак.
Помню, однажды мы давали концерт с Дюком Эллингтоном. До того как его позвали на сцену, он сидел с кислородным аппаратом. Но вышел — и вы никогда не догадались бы, что с ним что-то не так. В чем здесь секрет? Это сила музыки!
Я знаю, что многие со мной не согласятся, но я считаю музыку самым великим искусством из всех, и точка. Знаю, что те, кто занимается кино или писательством, скажут: " Рэй, ты просто свихнулся!" Но я все равно считаю, что музыка — самое великое искусство.
Говорят, что у войны есть цель, но я в этом не уверен.
Мне всегда казалось, что люди хотят видеть в тебе одно из двух — или свое точное подобие, или что-то вроде скамеечки для ног, чтобы можно было держать тебя под контролем и отдавать тебе приказы.
Зрячие иногда забывают, что у слепых тоже есть мозги.
Надо каждый день жить так, словно он у вас последний, потому что когда-нибудь вы окажетесь правы.
В бога я верю твердо, но дальше этого не иду. Я не принадлежу ни к какой конфессии. Я не католик, не протестант, не баптист, не методист, не иудей и не мусульманин — никто. И, по-моему, бога это вполне устраивает.
Говорят, сейчас надо вставлять в телевизор специальную микросхему, чтобы дети не могли смотреть то, что им не полагается. В моем детстве это было ни к чему. Зачем микросхема, если есть мама? Она отлично справлялась.
Фортепиано — это основа, тут и спорить нечего.
Если вы написали хорошую песню, она останется хорошей, даже если ее споет человек с плохим голосом.
Наверное, расизм будет всегда.
Когда поешь, вся суть в том, чтобы тебе поверили. Если человек слушает тебя и говорит: " Похоже, это и правда с ним случилось", значит, ты его зацепил. Но сначала надо почувствовать это самому. Если ты ничего не чувствуешь, разве другие смогут?
Я плохо помню, что это значит — видеть. Главное, что я помню, — это мама, как она выглядела. И еще я помню цвета.
Я принимал наркотики, потому что мне так хотелось. Бывают такие люди: если есть что-то, способное их погубить, они хотят знать об этом побольше. Вот и я такой.
В душе, знаете ли, я себя не обманываю. Я знаю, что я не гений. Гении — это, например, Арт Тейтум или Чарли Паркер. Мне до этих парней как до Луны. А я, так уж случилось, просто могу делать кое-что по мелочи, и делаю это хорошо.
Зрение — оно у тебя в сознании.
Да это женский велосипед, парень! Чего это я сяду на женский велосипед? Ты думал, я не замечу, да? Вам, ребята, лишь бы слепого надуть!

Рэй Брэдбери

Писатель, 85 лет, Лос-Анджелес

Что такое Вселенная? Это большой театр. А театру нужна публика. Мы — публика. Жизнь на Земле создана затем, чтобы свидетельствовать и наслаждаться спектаклем. Вот зачем мы здесь. А если вам не нравится пьеса — выметайтесь к черту!
Если бы человек день и ночь думал о смерти, он стал бы Вуди Алленом.
В ближайшие годы мы вернемся на Луну. Мы полетим на Марс и обоснуемся там на ближайшие пару сотен лет. А потом, надо думать, полетим на Альфу Центавра.
У меня ушло десять лет на то, чтобы написать первый сносный рассказ.
Когда мы с Мэгги поженились 60 лет назад, у нас не было денег. На нашем банковском счету было 8 долларов. Первые два года у нас даже не было телефона. Мы снимали крошечную квартирку в Венисе, по соседству с бензозаправкой. Там на стене и висел мой первый телефон. Я выбегал к нему, брал трубку, а люди думали, что звонят мне домой. Не было даже телефона, что уж говорить о машине. Но знаете, что у нас было? Любовь.
Мы все — машины времени. Вот почему всю свою жизнь я нахожусь под очарованием стариков. Потому что я знаю: вот сейчас нажму его потайную кнопку и окажусь в 1900 году. Или на Гражданской войне... А в детстве я встречал ветеранов Гражданской войны!
Все девушки, с которыми я встречался в молодости, были библиотекарями.
В хорошем браке люди всегда учат друг друга. Вы учите друг друга науке жизни. Ежедневно соприкасаясь, лежа на одной подушке, вы влияете друг на друга помимо воли.
Нельзя писать умом — надо быть в письме, проживать жизнь над машинкой.
Не пытайтесь уследить за всеми фильмами с их взрывами и прочей банальностью. Следить надо за великими режиссерами. Вот недавно я пересмотрел " Лоуренса Аравийского" Дэвида Лина. Я душу бы заложил, чтобы только написать сценарий для этого режиссера.
Хороший кинорежиссер должен быть писателем. Он должен быть полон деталями.
Нельзя жить как ребенок, который ждет не дождется Рождества с подарками под елкой. Всю свою жизнь я просыпаюсь и говорю себе: " Я жду не дождусь именно этого дня".
Россия станет сверхмощной державой только благодаря тому, что люди научатся любить самих себя. В этом убеждает меня русская литература, русские фильмы.
Нужно постоянно быть в состоянии влюбленности во что-нибудь. В моем случае — в книги, в писательство.
Если чего-нибудь не любишь — не делай этого. И наоборот, если любишь, осилишь что угодно.
Я хожу на приемы в Голливуде, вижусь со знаменитыми режиссерами и продюсерами. И по возвращении спрашиваю у своего желудка: " Ну как?". И бывает, желудок отвечает: " Э-э-э-э". И если так, я больше туда ни ногой. Мой желудок знает, смотрю ли я в лицо лжеца или вора, а то и просто глупого человека.
Я не думаю о смерти, потому что я-то буду здесь всегда. Этот ящик с моими фильмами и полки с моими книгами убеждают, что сотня-другая лет у меня в запасе есть.
Смерть — это форма расплаты с космосом за чудесную роскошь побыть живым.
Про себя я знаю: я делал хорошую работу каждый день моей жизни, восемьдесят лет. Это чертовски здорово, правда?

Майк Паттон

Музыкант, 42 года, Лос-Анджелес


В музыке я легенда, и это жопа.
Ради бога, не задавайте мне идиотских вопросов про автобиографию. Во-первых, у меня плохая память, а во-вторых, я, бля, музыкант, и все, что я хочу сказать, я говорю через музыку. А вообще, я даже хорошее интервью дать не могу.
Мне нравится музыка из старых игр про братьев Марио.
Я никогда и ничего не записываю на бумагу. Я вообще не создаю музыку так, как это представляется многим. Я придумываю все на ходу, сидя в студии, и, слава богу, сегодня ты уже не должен платить за это по часам, как было раньше. Сегодня любой может позволить себе иметь студию дома, и ты можешь создавать все что угодно, не вылезая из своей пижамы.
Ненавижу Rock Band (видеоигра, позволяющая игрокам исполнять различные музыкальные композиции. — Esquire). Любой мудила, даже биржевой брокер, может вообразить, что он действительно способен создавать музыку. А позволять таким людям жить в мире их ублюдочных фантазий — самое страшное, что можно себе представить.
Когда-нибудь я запишу альбом, где просто буду рыгать. И путь только кто-нибудь скажет, что это нельзя назвать вокалом.
Меня раздражает, когда про мою музыку говорят «экспериментальная». Эксперименты в музыке — как эксперименты в хирургии. Этим только нацисты занимаются.
У меня свои методы. Однажды я написал песню, текст которой полностью взял из китайских печений с предсказаниями. В другой раз я взял по строчке из разных песен Синатры и соединил их вместе. А однажды я просто нашел на земле чью-то записку и украл все ее содержимое. Просто для того, чтобы написать песню.
Все барабанщики хотят быть певцами.
Как-то раз я смотрел Бивиса и Баттхеда, а они как раз смотрели наше видео и вдруг Бивис говорит: «Эти парни, типа, как Чилли Пепперс, да?» Вот, бля, мои яйца! Как будто я этого до них не слышал.
Для меня не существует неудобных тем.
Очень часто — когда ты на сцене — ты орешь так, что твои яйца начинают потрескивать. Но мне яиц не жалко.
Если вы прочитали в Википедии, что я поссал на кучку фотографов, то вам точно нужно меньше читать.
Мне нравится смотреть баскетбол, играть в видеоигры и есть. Если вы хотите услышать от музыканта что-то другое — идите в жопу.
Я испытываю уважение только к мертвым.
Я знаю совсем немного рождественских шуток. Например, поджечь пакет с собачьим дерьмом у кого-нибудь на крыльце и убежать.
Как-то раз одна девчонка приковала себя ко мне наручниками. Это было после какого-то выступления. Она подошла и хотела поговорить, а я сказал — нет. Вежливо сказал, кстати. У меня вообще манеры хорошие. А она — раз — и сразу наручники. В общем, если оставаться вежливым, то с ее стороны это было довольно мерзко.
Месть — неплохая штука. У нее хороший оздоровительный эффект, и если для своей мести ты используешь музыку, то месть становится отличной терапией, которая не способна кому-либо навредить. Месть, ставшая музыкой, — это как чувак с ружьем, который зашел в здание и наделал кучу дырок в стенах, никого не убив.
В ежедневном желании увидеть свет следующего дня нет ничего плохого.
Я не могу точно вспомнить, сколько раз я был в Бразилии, но точно меньше чем десять, а значит, все еще очень мало.
Мне кажется, что в отличие от семидесятых, когда все учили английский, сегодня музыканты должны учить испанский. Это же охренительный рынок, на котором пока правят чувачки типа Рики Мартина.
Мир так огромен, что я в нем практически никого не знаю.
Я не Старбакс (американская сеть кофеен. — Esquire). Я не торчу на каждом углу, и от меня не пахнет кофе.
Я просто хочу быть счастливым идиотом. Всё, точка.
Когда-то очень давно я был в подтанцовке у ELO (Electric Light Orchestra — британская рок-группа. — Esquire). И хули?
Страшно чувствовать, как ты приближаешься к тому времени, когда тебе, типа, пора подыскать себе нормальную работу.
Я всегда знал, как намазать хлеб маслом.
Я знаю, о чем говорю. По крайней мере — иногда.
Я не курю дурь, я курю сигары. Огонька не найдется?

Оливер Стоун

Режиссер, 58 лет, Санта-Моника

Никакой я не великий. Я такой же подонок, как и вы, который пытается выжить в этом долбаном мире.
В разные периоды моей жизни мне нравились разные женщины. Иногда это были белые женщины. Иногда черные. Иногда азиатки. Я увлекался женщинами всех подвидов. И благодарен судьбе за то, что она дала мне возможность поэкспериментировать.
Что бы ни думали некоторые, я хорошо умею слушать.
Я провел за границей 7 из последних 14 лет. Это позволяет иначе взглянуть на Америку. Во время иракской войны я был в Марокко, а еще на Кубе, в Таиланде, во Франции и в Англии. Читал и американские газеты, и местные. Разница, скажу вам, ошеломляющая. Мне было страшно и горько читать то, что писали о войне в Америке: людям морочили голову, от них скрывали правду. Это было невероятно. Чистое издевательство.
Причины войны в Ираке? Нефть и геополитика. Больше ничего.
Буш-младший очень пугливый. Всего боится. И под завязку напичкан чужими идеями. У него в глазах пустота. Самое поразительное, что не все это замечают!
Не хочется быть режиссером в семь утра, если твоя актриса не из тех, для кого утро — лучшее время дня.
Фильм де Пальмы " Лицо со шрамом" научил меня справляться со своим эго, отодвигать себя в сторону. Режиссер похож на кэтчера в бейсболе. Он ловит каждый мяч. Он должен правильно понимать сигналы. И вкалывать. Вкалывать как лошадь.
У меня были дома, ранчо, женщины, дети — много чего. А с разводом все ушло. Это был типичный развод по-калифорнийски, развод карательного типа, который не оставляет кормильцу возможности как следует наладить жизнь заново. Я развелся на пике своих заработков и уже не смог вернуться обратно на тот уровень.
Деньги очень трудно заработать, но еще трудней сохранить. У меня столько денег утекло сквозь пальцы!
Кореянка, которую мне повезло встретить, дарит мне чувство пропорции, чувство изящного. Это чайная церемония, хрупкость, которая выдерживает любое давление. Для меня одна из самых больших радостей в жизни — видеть, как двигается эта женщина!
У меня трое детей — два мальчика и девочка. И все они выросли в разных условиях.
С матерью мальчиков я развелся, а теперь живу с матерью своего младшего ребенка, восьмилетней девочки, очень смышленой и бойкой. В ней чувствуется независимость, она смотрит на мир по-азиатски, как смотрят на него корейцы и японцы. У них есть понимание того, что в жизни важно, а что нет. Есть внутреннее уважение к высшей идее, которого я не вижу у американских детей. В американских детях нет духовности.
Все проблемы мужчин берут начало от их матерей. Мать — это очень важно!
От меня чересчур многого ждут. Я в принципе не способен оправдать такие надежды.
Вот я сижу и говорю о себе. Говорю и хорошее, и плохое, но при этом все разговоры сводятся к одному: я горжусь тем, какой я есть. Горжусь, что чего-то достиг. Горжусь, что меня попросили о себе рассказать. Ну а как же мне не гордиться?

Эми Уайнхаус

Певица, 26 лет, Лондон

Я непростой человек. Хотя бы потому, что мне, по большей части, на все насрать.
Мне не нужна чья-то помощь. Потому что, если я не смогу помочь себе сама, никто не сможет мне помочь.
Большинство людей моего возраста проводят кучу времени, размышляя о том, что они будут делать в следующие пять или десять лет. Так вот: то время, которое они проводят в этих размышлениях, я провожу за выпивкой.
В какой-то момент я слишком увязла в алкоголе. Ведь с бухлом все выглядит лучше. Типа: смотришь телевизор — бокал вина, готовишь ужин — бокал шампанского.
Я пишу только о тех вещах, которые происходили со мной. О вещах, которые я не могу просто так утопить в прошлом. Слава богу, я склонна к саморазрушению, так что темы для песен у меня найдутся всегда.
Я не религиозна. Хотя я знаю, что вера дает людям силу. Но я верю в судьбу и верю, что все происходит не просто так, а по какой-то причине. Впрочем, высшие силы для этого не обязательны.
Создавать музыку — это как отправиться на званый обед: ты должен действовать постепенно, а не набрасываться на все подряд.
Я не из тех, кто пытается урвать свои пятнадцать минут славы. Я просто музыкант, и я пытаюсь быть честной.
Я соглашусь с тем, что талантлива. Но — и это совершенно точно — я была рождена не для того, чтобы петь. Я была рождена для того, чтобы быть женой и матерью. И приглядывать за семьей.
Я не осуждаю случайный секс. Понимаю, нет ничего хорошего в том, что я одобряю измену. Но мне кажется, что это как покурить марихуаны — ничего серьезного. Ой, черт, вот я и прокололась!
Нет никакого смысла говорить что-то кроме правды.
Секс — это просто секс. Но не нужно подпускать к себе кого-то слишком близко.
Впервые я поцеловалась в 11 или в 12. Это был мальчик по имени Крис — грек по происхождению — и он сейчас гей.
В мире полно мужчин-натуралов, которые похожи на маленьких капризных шлюшек, и так же много геев, которые, типа, говорят тебе «давай, я понесу это» или «накинь мою куртку». И ты начинаешь думать: «И почему же они, черт возьми, любят парней».
Не стоит зарекаться. Я ненавижу себя, когда говорю что-то типа: «Я никогда не сделаю себе сиськи!» В жопу такие слова. Ведь, может быть, и придется сделать — когда стану старой и все такое.
Если меня накрасить слишком сильно, все закончится тем, что я просто стану похожа на чью-то тетю. А я хочу оставаться собой!
Я вообще-то не борец. Но если меня прижать в стенке, я любому проломлю голову.
Мне кажется, умение драться никак не зависит от того, насколько ты большой. Это зависит от того, насколько много в тебе сконцентрировалось ярости.
Вокруг очень много злых людей, и все потому, что у них нет друзей. Общение с людьми — с мамой, бабушкой, псом — это лучшее, что с тобой происходит в этой жизни. За вычетом туфель и сумок, конечно.
Татуировок никогда не бывает слишком много.
Женщины говорят друг с другом так же, как мужчины с мужчинами. Но женщины всегда обращают внимание на детали.
Если у инопланетян и есть что-то вроде чувства юмора, больше всего, наверное, их должно смешить то, как мы занимаемся сексом.
Самая большая ошибка, которую только могут сделать родители, — это зачать ребенка под плохую музыку.
Даже не могу поверить, что действительно получила все эти премии.
Контролировать безумие совсем несложно.

Джек Николсон

Актер, 68 лет, Нью-Йорк


Я всегда ношу солнцезащитные очки, потому что мне их прописали. Когда-то давно средний американец во мне считал, что в этом есть некоторая доля жеманства. Но в южной Калифорнии очень яркое солнце. Кроме того, если тебе известны минусы жизни на пуб-лике, ты начинаешь признавать необходимость защиты. Я приучен смотреть людям в глаза, но я не могу смотреть в глаза всем, кто хочет смотреть в мои: у меня просто не хватит на это душевных сил.
Ненавижу советы — все, кроме своих.
Ненавижу давать советы, потому что люди все равно их не слушают.
Обожаю разговоры. Я всегда готов изменить свое мнение, пусть только меня переубедят. Наверно, я единственный либерал, прочитавший " Предательство" Энн Коултер (бестселлер журналистки-консерватора, ярой противницы демократов. — Esquire). Я хочу знать, понимаете? Мне нравится слушать других. Это для меня подлинный эликсир жизни.
Мне кажется, мало кто по-настоящему понимает, что такое отдых и как важно отдыхать правильно. Сейчас люди соревнуются друг с другом по части отдыха, словно для того чтобы вписаться в наше пуританское представление о мире, ему нужно обладать какой-то дополнительной ценностью. Но если вы играете в гольф, чтобы договориться о кредите, это уже не гольф, верно?
Я был очень доволен своим Джокером (роль в фильме " Бэтмен". — Esquire). Я смотрю на это как на произведение в стиле поп-арта.
Камера снимает то, что перед ней находится.
После 11 сентября я помалкивал. Все возможные позиции были озвучены: за, против, добро, зло... Мне нечего было добавить. И я подумал: сейчас самое время вмешаться клоунам. Понимаете, что я имею в виду? Вот почему я посвятил несколько лет комедиям.
Стыдно признаться, но я читаю только спортивные страницы.
Лучшим видом спорта я всегда считал баскетбол, хотя сам не очень к нему приспособлен.
По-моему, тем, кто родился после войны, чужда идея личной ответственности. Это кажется мне крохотной, но важной разницей в поколениях, которая многое объясняет. Люди разочарованы. Они не хотят брать на себя ответственность за собственные неудачи, предпочитая говорить: " Я такой, и в этом причина" или " Со мной случилось то-то, и в этом причина". Каждый норовит свалить все на кого-нибудь или на что-нибудь.
Я многому в жизни научился еще мальчишкой, играя на пляже в азартные игры.
В последнее время я придаю все меньше значения тому, что у актеров обычно называется " созданием образа". Все эти прихрамывания и шепелявости, манера говорить... мне неохота с ними возиться. Это должно идти изнутри. Главное — то, кто ты есть. Вот над чем нужно работать. К любой роли я подхожу автобиографически.
Сегодня я говорил по телефону с Шоном Пенном. Мне показалось любопытным, что меня нет среди актеров — сторонников метода Станиславского, список которых недавно опубликовали в одной статье, и я сказал ему об этом. И добавил: " Мне до сих пор удается их дурачить!" Я считаю это достижением. Потому что, по-моему, в актерском мире нет почти никого, кто лучше понимал бы метод Станиславского и больше руководствовался им в работе, чем я. Странно, что никто этого не замечает. Наверное, это потому, что реальность и представления о ней часто расходятся.
Почему бы не взять все достижения современного разума и не применить их к уличному движению?
Хотите верьте, хотите нет, но в деле о праве президента на конфиденциальность (в 1974 году Верховный суд США отказал президенту Никсону в праве на конфиденциальность бесед с сотрудниками аппарата, имевшими прямое отношение к Уотергейтскому скандалу. — Esquire) я был на стороне Ричарда Никсона. Представьте себя на месте президента — разве вы захотите предавать огласке каждое свое слово и каждый поступок? По-моему, это просто глупо. Ни у кого нельзя отнимать право на личную жизнь. Сделайте это — и одно будет цепляться за другое, а в итоге мы получим Билла с Моникой. На жизнь надо смотреть трезво. Люди есть люди, и не стоит требовать от них чересчур многого.
Мой девиз: живи с удовольствием.
Конечно, я не так крут, как обо мне думают. Не боец, ну и так далее. Если что, я лучше пойду домой.
Дети придают вашей жизни наполненность, которая без них невозможна.
Действительно, до тридцати семи лет я не знал, что моя сестра — на самом деле моя мать. Но я давно понял, что на свете уйма вещей, о которых я не знаю. Если я буду придавать слишком большое значение тому, чего не знаю, ничего путного из этого не выйдет. Делайте акцент на положительном — вот мое мнение. Это уловка, но полезная.
Еще одно старое актерское правило: опуститься легко, так что всегда тянись вверх.
Мужчины доминируют благодаря своей физической силе, и потому они способны на сострадание там, где женщина его не проявит.
Для женщины — если кончено, так уж кончено. Их приговор обжалованию не подлежит.
Сейчас у нас в стране действует молчаливое соглашение, что белый мужчина — единственная законная мишень для любой критики. И мы с этим в основном миримся.
Очень многие люди среднего возраста втайне мечтают о том, чтобы в их жизни было больше романтики.
Не знаю, верна ли эта статистика, но я где-то слышал, что одиноких женщин старше сорока сейчас втрое больше, чем одиноких мужчин. Вот к чему привело женское движение. Курицы разбрелись по своим курятникам.
Я очень трепетно отношусь к правилам хорошего тона. Как передать тарелку. Не кричать из одной комнаты в другую. Не распахивать закрытую дверь без стука. Пропускать вперед даму. Цель всех этих бесчисленных простых правил — сделать жизнь лучше. Мы не можем жить в состоянии хронической войны с родителями — это глупо. Я тщательно слежу за своими манерами. Это не какая-нибудь абстракция. Это всем понятный язык взаимного уважения.
Я вырос из того возраста, когда с апломбом рассуждают о том, чего не знают.
Если я возьмусь перечислять основные вехи своей жизни за последние десять лет или больше, в этот перечень попадет довольно много событий, связанных с детьми. Знаете, как это бывает: они пишут этюд или стихотворение, и у тебя комок подкатывает к горлу. Они дарят такую ошеломительную любовь. Лорен победила в футбольном турнире. Рэй становится крупным парнем. У Дженнифер свой бутик — он называется " Жемчужина". Еще она дизайнер одежды. Должен признаться, что на показе ее мод я не жалел улыбок и рукопожатий — когда представляю собственные картины, я так не стараюсь. На что только не пойдешь ради своих детей!
Болельщика хлебом не корми — дай придумать свою теорию.
Мне кажется, греки изобрели спорт в противовес философии. В спорте существуют абсолютные правила. В нем нет места сомнениям: либо мяч в поле, либо в ауте. Либо десять ярдов пройдены, либо нет. Либо ты попал в корзину, либо промахнулся. Там все ясно!
В общем-то, я либеральный демократ, но Буш не вызывает у меня такой ненависти, как у остальных демократов. Я помню Вторую мировую. Мы выключали в доме свет, как будто с пляжа на нас могли напасть. А как еще нам было себя вести в тогдашней атмосфере? У нас не было выбора. И сейчас его тоже нет. Не знаю, что еще мог бы сделать Буш. Мы просто плывем по течению.
Моей дочери тринадцать. Последнее время я только и думаю: " А не могла бы ты завести себе такие штаны, чтобы не ходить по улицам с голым пупком?"
Чем я хорош как отец? Я все время рядом. Моя любовь ничего не требует. И я знаю, как помочь детям в их самовыражении. Мне есть что посоветовать — если они готовы рассказать мне, в чем их трудности, — потому что у меня самого было в жизни много трудностей. Я стараюсь показать им мир без прикрас. Хочу привить им глубокое внутреннее убеждение в том, что быть счастливым — это нормально, что тебе вовсе не надо постоянно создавать себе проблемы, которых у тебя на самом деле нет.
Я сопротивляюсь всем общепринятым убеждениям. Моя религия сводится к тому, чтобы быть непосредственным, жить в настоящем. Это старое клише, я знаю, но оно мое.
Верующим я завидую. Сам я не способен поверить ни во что сверхъестественное. Во всяком случае, пока. Не то чтобы я этого не хотел. То есть я хочу верить. Даже молюсь. Молюсь чему-то... высшему. У меня есть чувство бога. По-моему, в нем больше суеверия, чем религиозности. Мне кажется, это свойство человеческой натуры.
Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой: если подумать, чего еще нам надо от религии?
У меня никогда не повернется язык ругать тех, кто считает аборт убийством. Я сам незаконнорожденный. Сейчас меня могло бы не быть.
На свете много большой лжи, но ее никто не хочет обсуждать.
Вопрос, который часто задает себе актер: куда бы ты направился, если бы не был ограничен рамками этого эпизода?
Долгое время я боялся оставаться один. Мне пришлось привыкать к одиночеству. Я и до сих пор иногда думаю: ой-ой-ой, мне нужно с кем-нибудь поговорить, а то я свихнусь! Но теперь мне нравится быть одному. Честно. Одиночество — это большая роскошь.
На мое отношение к гольфу повлияла одна табличка в Японии, на стене буддистского храма в Киото. Она посвящена соревнованиям по стрельбе из лука, которые там проводились. Представьте: длинная такая колоннада. В конце — квадратик четыре на четыре дюйма. Участники садились на пол, скрестив ноги, и должны были посылать стрелы так, чтобы они не коснулись стен. Мировой рекорд был что-то около 180 прямых выстрелов подряд. Я отношусь к спорту, как к поэзии, и это произвело на меня большое впечатление. С тех пор я стал думать о гольфе, как о буддистском соревновании по стрельбе.
Я играю в гольф не ради соперничества. Я всем говорю, что жульничаю, чтобы со мной не играли на деньги. Вот что мешает смотреть футбол. Все делают ставки. Люди не хотят следить за игрой: они следят за прогнозами букмекеров.
Я становлюсь брюзгой, это правда. Никто не орет и не визжит больше меня. Но самые тяжелые дни бывают, когда я прихожу домой и вдруг понимаю: " Черт возьми! Они были правы! Ну и кретин же я"! И это случается по крайней мере раз или два на каждую картину, когда ты... ты до того в себе уверен, ты же такая важная птица, понимаете, о чем я? А потом приходишь домой и обнаруживаешь, что ты кретин.
Профессиональная актерская игра — очень сложное дело. Ты приходишь в монтажную студию, смотришь на результаты своих усилий и понимаешь: как бы тебя ни хвалили, добрая половина того, что ты делаешь, — откровенное дерьмо.
Я люблю работать с женщинами-режиссерами. Им не жалко сделать тебя обаятельным.
Я очень везучий в том смысле, что, помимо всяких сожительств и тому подобного, я всегда отлично ладил с женщинами.
Я часто задаю себе теоретический вопрос: если бы я начинал сегодня, стал бы я в конце концов снимать порнофильмы, чтобы прожить?
Чем меньше люди про меня знают, тем легче мне работать.
Старайся избегать банальных высказываний о проблемах общественной жизни, когда говоришь с репортером.
Старайся избегать репортеров.

Рик Рубин

Музыкальный продюсер, 47 лет, Лос-Анджелес


Я не знаю, чем занимаются другие продюсеры. Я немного знаю про себя — и то не во всем уверен.
Больше всего на мой музыкальный вкус повлияло то, что я единственный ребенок в семье. Обычно люди узнают о музыке от своих старших братьев и сестер. Когда тебе одиннадцать — нравится это тебе или нет — твоей отправной точкой становится то, что слушает твой 14-летний брат или сестра. Но их у меня не было, а это всегда заставляет людей отправляться на собственные поиски.
В детстве очень тяжело отличить волшебство от торжества духовности.
Мне посчастливилось вырасти на «Битлз». То немногое, что я знаю сегодня о музыке, я узнал от них.
Не стоит недооценивать «Битлз». Когда они начинали, они были настоящей панк-рок группой — играли с туалетными стульчаками на шеях и отбивали ритм по полу так, будто хотели провалиться под сцену.
Если бы я занимался только рэпом или хеви-металом, эти записи имели бы обыкновение быстро устаревать. Потому что, впадая в зависимость от жанра, ты начинаешь мыслить шаблонами.
Однажды я говорил с Леонардом Коэном. Он рассказывал мне о том, что в среднем ему требуется три года для того, чтобы написать песню. А потом он рассказал, как однажды разговаривал с Бобом Диланом — о песнях, которые им больше всего нравились друг у друга. И Боб спросил его: «Ну и сколько ты писал „Аллилуйю“ (одна из самых известных песен Коэна. — Esquire)?» А Леонард говорит: «Три года». А потом он спрашивает Боба: «А сколько ты писал I and I (одна из самых известных песен Дилана. — Esquire)?» А Боб говорит: «15 минут».
Существует по-настоящему мало великих альбомов, созданных по-настоящему взрослыми людьми. При этом никакой видимой причины, мешающей сделать хороший альбом в 50, 60 или 70 лет, не существует. В науке, например, от людей ждут великих открытий именно в этом возрасте.
Артисту тяжело жить среди артистов, потому что в этом мире никто не говорит друг другу правды. А правда очень освежает.
Не вижу ничего интересного в том, чтобы находиться рядом с людьми, которые знамениты, но лишены таланта.
Создание — это мистический процесс. Но большинство музыкантов не понимают этого, особенно молодые. Они чувствуют, что они другие, но не могут понять, откуда это берется. Они испытывают больше чувств, чем другие. Их ранит практически все, абсолютно все, и они видят вещи, которые больше никто не способен увидеть. Это может здорово покалечить, а некоторых — таких, как Курт Кобейн, это может даже убить.
К сожалению, большинство музыкантов умеют слушать только свой собственный инструмент.
Все, что я делаю, — это помогаю музыкантам собрать вместе то, что у них и так есть.
Моя работа — это поиск равновесия. У меня есть теория: то, что кажется нам уравновешенным и гармоничным — в мире звука или в мире изображения — идет от смутной доисторической памяти нашего вида, от памяти наших предков, которые видели что-то подобное в природе. Поэтому когда что-то звучит правильно — это только потому, что в этом отзывается какая-то истина вселенной. Но это никогда нельзя предугадать — ведь это не точная наука. Это просто чувство, которое невозможно описать, вот и все.
Когда-то официальная наука утверждала, что Земля плоская, и все верили в это. Так что ты никогда и ни в чем не можешь быть уверен до конца.
Очень давно — еще в самом начале — в своих решениях я был настоящим тираном. А потом кто-то сказал мне: все, кто начинают тиранами, заканчивают страдальцами.
Смерть — это лучшее наказание за растрату жизни впустую.
Бизнес — это воплощение мечты. Ненавижу тех, для кого это просто деньги.
Я не люблю работать в студии. После того, как все решено, работа в студии — это как работа плотника: ты делаешь вещь, вид и назначение которой тебе уже давно известны.
Вряд ли я кого-то ненавижу. Ненавидеть могут только дети и бог.
Сложно подытожить, чему я научился за свою жизнь. Ведь процесс познания заканчивается лишь в момент смерти.
Музыка способна научить тебя многим вещам, но я усвоил одно: ты никогда не выберешься живым с этого света (I’ll Never Get Out of This World Alive — одна из самых известных песен исполнителя кантри Хэнка Уильямса. — Esquire).
Смерть, безответственность и безумие гораздо интересней, чем жизнь, долг и разум. Но я предпочитаю скучную сторону.
За свою жизнь я успел кое-что понять про бороды: борода — это то, что люди всегда хотят потрогать. И, кажется, ходить с бородой — это то же самое, что ходить с собакой.
Болезнь — это когда чешется. А все остальное — это психическое расстройство.
Так и запишите: я готов к правде, какой бы она ни была.
Глупо задавать мне вопросы о музыке.

Энтони Кидис

Музыкант, 47 лет, Лос-Анджелес

Каждый имеет право рассказать свою историю.
Я рос и не думал ни о какой музыкальной карьере. А потом мне в руки попала кассета Грэндмастер Флэш и Фьюриос Файв (родоначальники жанра хип-хоп. — Esquire), и я понял, что моя карьерная тропа давно уже кем-то вымощена. Но я даже не мог себе представить, чем она вымощена и кто это сделал.
Думаю, я многим обязан тому, что уже в 13 лет я разъезжал в «остин-хили» (британский спортивный автомобиль. — Esquire), за рулем которого сидел мой отец. Его мозгом в этот момент владела кислота, а по радио крутили Барри Манилоу.
Я не так много помню о своем прошлом — не так много, по крайней мере, как от меня иногда хотят. Бывает, я даже читаю старые журналы — чтобы как-то собрать в голове события, которые случились несколько лет назад. Но если быть честным, я не слишком-то хочу что-то вспоминать.
Когда-то я был страшной наркосвиньей, а сейчас, кажется, стал кем-то другим. Но ведь и пирог не из одного куска состоит.
Терапевтический эффект правды явно недооценивают.
Я вырос на наркотиках. Они питали меня, и это было страшно. Звонил телефон, и я вздрагивал, потому что никогда не знал, что я сейчас услышу — что кто-то из наших захлебнулся собственной блевотой или кто-то передознулся и его забрали в больницу.
У меня сложное отношение к наркотикам. Они оставляют в тебе дыру — и ты должен постоянно заполнять ее. С другой стороны, наркотики вполне могут пойти тебе на пользу. Если, конечно, ты достаточно везучий, чтобы все время оставаться живым.
Пока есть секс и наркотики, всегда можно обойтись без рок-н-ролла.
Не бывает слишком коротких песен. Бывает слишком короткий член.
Говорят, ярость делает твой член тверже. Но мне так и не удалось это проверить.
Я вижу один плюс в ежедневно умножающемся хаосе: красота, рождающаяся как протест, поселяется в головах все большего количества людей.
Окружающий мир меняется так быстро, что люди просто не успевают меняться вслед за ним.
Лучше всего человек живет в те моменты, когда не знает, что можно жить лучше.
Изменять вещи интереснее, чем придумывать их.
Вдохновение — странная штука. Многие считают, что на создание музыки может вдохновить только другая музыка. Но это калечная мысль — до тех пор, пока у тебя есть тысячи других источников вдохновения, и до тех пор, пока мелодии, созданные в других вселенных, попадают к тебе в голову напрямую.
Наш райдер вряд ли способен удивить хоть кого-то. Мы просим холодильник с фруктами и овощами, воды и чая. Все остальное мы привозим с собой. Хотя, конечно, у нас есть несколько странных запросов. Например, мы всегда требуем карликов-альбиносов с Тасмании. Правда, с каждым днем они становятся чем-то все более и более привычным.
Меня удивляет, что мы все еще вместе.
Да, в том видео (Warped с альбома One hot minute. — Esquire) я поцеловал Дэйва Наварро (гитарист, принявший участие в нескольких записях Red Hot Chili Peppers. — Esquire). И чего? Думаете, я пидрила? А мне кажется, что так думают только те, кто сами еле сдерживаются от того, чтобы засадить какому-нибудь голубоглазому сокурснику. А все, что хочу я — это снять хорошее видео. Но, слава богу, есть русские. У них поцелуи между мужчинами — это норма.
Не люблю непоследовательную гомофобию.
Кажется, что именно от отца мне передалась эта жгучая страсть — знакомиться со всеми красивыми девушками в мире.
Стать счастливым — это самое радикальное решение, которое я принимал в своей жизни.
Как говорил Боб Дилан — если это, конечно, был он, — на каждую закрытую дверь всегда найдется та, что открыта. И за ней всегда что-то дикое и лишающее тебя сна.
С музыкой Дилана трудно спорить.
Помню, что раньше я так любил панк-рок, что не мог слушать даже «Дюран Дюран».
Когда-то очень давно, еще в самом начале, мы были так глубоко в жопе, что нам пришлось продать гитару Джона (Джон Фрусчанте — гитарист, записавший вместе с Red Hot Chili Peppers 5 альбомов. — Esquire). Но я не жалею об этом. Хотя жалко, конечно, что мы не подождали с продажей лет пятнадцать. Думаю, сегодня мы бы выручили за нее немного больше.
Я не уверен, что музыка, которая мне нравится, должна быть популярной.
Фанк всегда здесь и всегда со мной — этот жалкий ублюдок. Он уже не лупит меня в лицо и не кричит: «Я здесь, чувак!» Он вьется с подветренной стороны и тихо подкрадывается, а потом бросается — в тот момент, когда ты ждешь этого меньше всего.
Я убежден, что по своей сути искусство не может нести насилие. Потому что оно заполняет твою голову желанием творить, а не желанием рушить.
Знаете это выражение — моча с уксусом? Это то, из чего сделаны дети... Вы ведь должны были слышать такое выражение, разве нет? Моча с уксусом — это такое состояние, когда все возможно. А все, что тебе только может потребоваться, ты можешь найти в себе.
Люди никогда не слушают тех, кто выражает свои мысли слишком ясно.
Я здорово изменился за последнее время, и мне жаль, что яростная наивность молодого Энтони уже мертва. А ведь я так любил ее.
Когда я думаю: «Чувак, гребаный мотель и горсть наркотиков ценой в несколько сотен долларов унесли бы тебя отсюда к такой-то матери», я всегда смотрю на свою собаку. Поверьте, Бастер еще ни разу в жизни не видел меня обдолбанным.
Кажется, Бастер не знает, что я, типа, звезда. Потому что он ссыт на пол и жрет мебельные ножки так, как будто я портовый рабочий.
Я надеюсь, что мои друзья и моя семья никогда не прочтут «Рубцовую ткань» (в оригинале Scar Tissue, автобиографическая книга Кидиса. — Esquire).
Все, что не убивает тебя, делает твои мемуары длиннее.
Перед концертом главное — наесться. Остальное приходит само.
Ты никогда не сможешь прожить неделю за пять дней.

Маргарет Тэтчер

Экс-премьер-министр Великобритании, баронесса, 84 года, Лондон


Нет ни малейшего смысла быть жалкой мягкой субстанцией в кресле. Разве не так?
То, что нужно Британии, — это железная леди.
Не скажу, чтобы мне повезло. Просто я заслужила это.
Как правило, мне достаточно десяти секунд, чтобы составить мнение о мужчине, и потом оно редко меняется.
Всем в своей жизни я обязана моему отцу, и это необычайно интересно, так как те вещи, которые я усвоила в маленьком городке, в очень скромной семье, — это именно те вещи, которые, как мне кажется, помогли победить на выборах.
Если те, кто меня критикует, увидели бы, как я шагаю по волнам Темзы, они сказали бы: это только потому, что она не умеет плавать.
По мне, консенсус — это процесс отказа от своих убеждений, принципов, ценностей и стратегий. Это то, во что никто не верит и с чем никто не спорит.
Конечно, банальности существуют. Они существуют просто потому, что отражают правду.
Страсть к победе пылает в каждом из нас. Воля к победе — вопрос тренировки. Способ победы — вопрос чести.
Если я буду выступать одна против сорока восьми, мне будет жаль этих сорок восемь.
Америка — это не новый Иерусалим. Ее не могли создать одни святые, а если бы и могли, то вряд ли она добилась бы процветания.
Хочешь перерезать себе глотку? Не приходи ко мне на перевязку.
Нюрнбергский процесс часто обвиняют в том, что это было " правосудие победителей". И это истинная правда — потому что так и было задумано.
Такой вещи, как общество, не существует. Есть отдельные мужчины, отдельные женщины, и есть семьи.
Лечить застарелые британские болезни социализмом — это как лечить лейкемию пиявками.
Каждая женщина, знакомая с проблемами ведения домашнего хозяйства, близка к тому, чтобы понимать проблемы управления страной.
Никто бы и не помнил о " добром самаритянине", если бы у него были только благие намерения. У него также были и деньги.
Когда характер проявляет женщина, про нее говорят " сука". Когда характер проявляет мужчина, про него говорят " отличный парень".
Бывший советский диссидент Владимир Буковский однажды, вспоминая русскую поговорку о том, что не разбив яйца, яичницы не приготовишь, заметил, что видел за свою жизнь много разбитых яиц, но так и не попробовал яичницы.
В сегодняшней Британии " Маркс и Спенсер" победили Маркса и Энгельса.
Быть могущественной — это как быть настоящей леди. Если вам приходится напоминать людям, что вы ею являетесь, вы ею не являетесь точно.
Сегодня у женщины есть море возможностей проявить себя: некоторые из нас даже управляют странами. Но, говоря по чести, нам больше идет ридикюль, чем штык.
Всем нам когда-то приходится становиться бабушками.

Бэнкси

Художник, 35 или 36 лет, Лондон

У меня нет никакого желания показать себя публике. Я просто пытаюсь сделать так, чтобы мои работы выглядели хорошо, но я не пытаюсь выглядеть хорошо сам. К тому же я просто убежден, что правда может оказаться горьким разочарованием для нескольких 15-летних подростков.
Стань лучшим в искусстве обмана — и тебе не придется становиться лучшим более ни в чем.
Люди либо любят меня, либо ненавидят, либо им на меня плевать.
Помни: преступление против собственности — не есть настоящее преступление. Люди смотрят на холст и восхищаются тем, как при помощи мазков кисти передана мысль. Люди смотрят на граффити и восхищаются тем, как при помощи водосточной трубы ты залез туда, куда тебе было нужно.
Баланс Святого Грааля — это когда ты тратишь на изготовление картины меньше времени, чем люди тратят на ее разглядывание.
Люди говорят, что граффити — это ужасно, безответственно и по-детски. Но это только в том случае, если оно сделано должным образом.
Граффити — это одно из немногих средств самовыражения, которое ты можешь себе позволить, даже если ты не имеешь ничего. И даже если ты не расправишься при помощи граффити с мировой нищетой, ты можешь заставить кого-то улыбаться, пока он ссыт.
Вещь, которую я ненавижу в индустрии рекламы больше всего, — это то, что она притягивает к себе самых умных и деятельных молодых людей, оставляя нам в качестве художников тупых и самовлюбленных. Современное искусство — это зона бедствия. Никогда еще в истории человечества столь многое не было сосредоточенно в руках столь незначительного количества людей для того, чтобы сказать так мало.
Граффити побеждает прочие виды искусства, потому что становится частью города, инструментом ориентирования. Типа: «Я буду ждать тебя в том пабе, где через дорогу эта стена, на которой нарисована обезьяна с бензопилой».
Это очень разочаровывает: когда ты понимаешь, что лучшие коллекционеры твоих работ — это сотрудники полицейского управления.
Главная проблема полицейских заключается в том, что они делают то, что им скажут. Они только и могут сказать: «Извини, приятель, но я выполняю свою работу».
Некоторые люди становятся полицейскими для того, чтобы мир стал лучше. Некоторые люди становятся вандалами для того, чтобы мир выглядел лучше.
Самые чудовищные преступления на планете совершаются не теми людьми, кто восстает против правил, а теми, кто им следует. Именно те люди, кто следует правилам, сбрасывают бомбы и вырезают деревни.
Именно те люди, которые просыпаются рано утром, и несут миру войну, смерть и голод.
Только когда будет срублено последнее дерево и когда будет отравлена последняя река, — только тогда человек поймет, что вечное цитирование индейских пословиц делает его похожим на гребаную куклу.
У нас так мало того, что мы можем сказать остальным, и так много на это времени.
Вы ведь знаете, что хип-хоп сделал со словом «ниггер»? Так вот: я хочу сделать то же самое со словом «вандализм» — вернуть его.
Нет ничего более распространенного в мире, чем неуспешные, но талантливые люди. Поэтому старайся покинуть дом до того, как ты обнаружишь что-то, что заставит тебя в нем остаться.
Большинство матерей готовы сделать все ради своих детей, кроме того, чтобы позволить им быть самими собой.
Некоторые люди никогда не проявляют свою инициативу — до тех пор, пока кто-то не попросит их об этом.
Я рисовал крыс целых три года, а потом кто-то сказал мне: какая это талантливая анаграмма слова «искусство» (англ. rat и art соответственно. — Esquire). И мне пришлось притвориться, что я знал об этом всю жизнь.
Если ты хочешь, чтобы кого-то действительно забыли, отлей из бронзы его ростовую статую и поставь ее в центре города. А дальше уже неважно, насколько этот человек был великим — только пьяный ублюдок, желающий потренировать свои альпинистские навыки, заставит людей заметить его.
Жили как-то в лесу медведь и пчела — лучшие на свете друзья. Все лето напролет с утра до ночи пчела собирала нектар, а медведь валялся на спине, нежась на солнце в высокой траве. А когда пришла зима, медведь смекнул, что есть ему теперь нечего. И он подумал: «Наверное, трудолюбивая пчела поделится со мной своим медом». Он стал искать пчелу, но нигде не мог ее найти. Потому что пчела умерла от острого коронарного синдрома, вызванного стрессом.
С моей точки зрения, единственная вещь, на которую стоит смотреть в большинстве музеев, — это школьницы на экскурсии.
Всегда лучше просить прощения после, чем разрешения перед.

Иоанн Павел II

Папа Римский, умер 2 апреля 2005 года в возрасте 84 лет

Трудно ли быть Папой Римским? Трудно, но можно.
Папа Римский тоже грешен. И грехи его не менее тяжки, чем общечеловеческие.
Солнце - жаркое, Луна - холодная, но людям они одинаково нужны такими, какие они есть.
Жизнь - это долг Человека перед Богом. Долг, который Человек должен вернуть вовремя и достойно.
Любовь щедро раздается бедным и более избирательно богатым.
Религия - это не политика, но для многих политика - религия... И это опасно.
Самая незаслуженная боль - это когда из жизни уходят родные и близкие, а ты не успел закрыть им глаза.
Не следует просить у Бога больше того, что можешь сделать сам.
Бог простит, но и сам не плошай.
Чаще оставайтесь один на один со своей совестью - будет меньше ошибок и затем переживаний.
Папа Римский - это добровольный узник Ватикана.
Быть Папой - профессия опасная.
Человек жив и молод настолько, насколько жив и молод его мозг.
Уходя, оставляй дверь широко открытой.
У меня слабость к пению и музыке. Это мой польский грех.
Истина не всегда совпадает с мнением большинства.
Не всем дано быть творцами в прямом смысле этого слова. Однако, как свидетельствует Книга Бытия, всем мужчинам и женщинам дозволено распоряжаться своей собственной жизнью; в известном смысле, они могут сделать из нее шедевр.
Глупость тоже дар Божий, но им нужно уметь правильно распорядиться.
Свобода - это не право делать то, что нам хочется, а право исполнять свой долг. Если у свободы нет цели, если она не желает знать нравственного закона, запечатленного в душах людей, и прислушиваться к голосу совести, то она оборачивается против общества и всего человечества.
Оправдываться хуже, чем лгать, ибо оправдываться - это значит защищать свою ложь.
Насилие и оружие еще ни разу не помогли решить ни одной проблемы.
Наука помогает религии очиститься от ошибок и суеверий; религия помогает науке освободиться от идолопоклонства и претензий на абсолютный характер найденных ею истин. Так они выводят друг друга в более широкий мир, где только и возможно их взаимное процветание.
Пусть люди всерьез задумаются над тем, сколь абсурдна и несправедлива любая война - на ее арене, полной смерти и боли, остается нетронутым лишь стол переговоров. Война - это поражение для всего человечества.
Будущее начинается не завтра, а сегодня.
Если бы я знал, что стану Папой, я бы лучше учился.

Керк Дуглас

Актер, 93 года, Беверли-Хиллз


Если вы хотите чего-нибудь добиться, у вас должно хватать мужества на неудачи.
Я говорю сыновьям, что у меня в детстве были преимущества, которых они лишены. Я родился в самой ужасной нищете. Мне некуда было двигаться, кроме как вверх.
Давайте детям больше свободы. Пусть делают ошибки. Не заваливайте их советами. Уважайте в ребенке личность. Это как игра в кости: ты их кидаешь и смотришь, что выпадет.
Чем ты старше, тем глубже чувствуешь любовь.
Чем больше я изучал Тору, тем меньше во мне оставалось религиозного. Я понял, что богу не нужны наши хвалы. Он хочет от нас только одного — чтобы мы стали лучше.
Самолюбие есть у каждого.
Когда меня позвали в Голливуд в первый раз, я отказался. Потом родился Майкл, а денег не было, и я приехал. Иногда то, что тебя связывает, в то же время дает тебе свободу.
Если бы я встретил человека, который ни разу в жизни не согрешил, я вряд ли захотел бы с ним общаться. Люди с недостатками интересней.
Когда я целую сыновей в губы, на меня смотрят косо. Видят в этом проявление слабости. Но мальчикам необходима физическая близость не только с матерью, но и с отцом.
Как бы плохо ни шли дела, они всегда могут быть еще хуже. После инсульта у меня появился дефект речи — ну и что? У Моисея он тоже был, но разве ему это помешало?
Ошибки, которые люди считают ошибками, часто вовсе таковыми не являются.
Помните Макмерфи, героя книги «Над кукушкиным гнездом»? Он хотел выломать раковину из стены, но не мог. И вот он уходит из комнаты, все эти ребята смотрят ему вслед, а он оборачивается и говорит: «Но я хотя бы попытался, черт возьми!» Иногда я думаю, что это отлично подошло бы для моей эпитафии.
Слово «политика» стало ругательством.
Не так давно я играл в гольф и говорю своему партнеру: «Давай пропустим этих старперов — пусть начинают первые». На что он отвечает: «Керк, эти старперы на полтора десятка лет моложе тебя».
Старость — у человека в голове. Я пережил крушение вертолета и операцию на спине. Мне вшили кардиостимулятор. Я перенес удар и едва не покончил с собой. Но я говорю себе: я должен расти и учиться дальше. Это единственное противоядие от старости.
Может быть, после смерти вы окажетесь перед большим бородатым стариком на большом троне и спросите у него: «Это рай?» А он ответит: «Рай? Да вы только что оттуда!»
Религия убила миллионы людей. Что-то с ней явно не так.
Многие любят вспоминать о прошлом. Говорят, что фильмы раньше были лучше, что актеры были сплошь великие... Но я так не думаю. Сам я могу сказать о прошлом только одно — что оно прошло.
Мысли о других отвлекают вас от постоянных мыслей о себе.
Кажется, только теперь я по-настоящему знаю, кто я. Мои преимущества, мои слабости — все это словно варилось долгие годы на медленном огне и потихоньку выпаривалось, так что под конец в горшке осталась только моя суть, то, с чем я стартовал вначале.

Сергей Капица

Академик, 82 года, Москва

Если вы перед людьми изображаете умника, говорите с ними на каком-то заграничном языке — этого они вам не прощают. Если же вы с людьми говорите серьезно и они не понимают — это они вам простят.
У меня есть все необходимое — есть дача на Николиной горе, есть квартира в Москве, автомобиль и компьютер. Больше ничего не нужно, кроме идей.
В 1941-м нам велели эвакуироваться из Москвы в Казань. Мы с отцом и матерью две ночи просидели в туннелях Курского вокзала. Это те самые туннели, из которых пассажиры сейчас выходят на перроны. Сейчас езжу с Курского — все время это вспоминаю.
Телевидение, это сильнейшее средство взаимодействия людей, сейчас находится в руках тех, кто совершенно безответственно относится к своей роли в обществе.
Не компьютер может довести человека, а интернет. Замечательный русский психолог Алексей Леонтьев сказал в 1965 году: «Избыток информации ведет к оскудению души». Эти слова должны быть написаны на каждом сайте.
Крупные деятели не подпускают к себе близко людей. Рихтер не подпускал. Отец — тоже. Они ценили себя и свое время.
В женщине может оттолкнуть вульгарность. Иногда она же и привлекает, так что пойди разбери.
В Москве больше казино, чем во всей Европе вместе взятой. В других странах казино собирают в одно место — в Лас-Вегас, Макао, а не разбрасывают по городу, как у нас. Это симптом глубокого кризиса. И, к сожалению, наше телевидение, вместо того чтобы объяснять, что происходит, идет в обратную сторону — рассказывает про то, как в каком-нибудь провинциальном городе убили мальчика. А про положительные новости говорят в таких ернических интонациях, что и к ним сразу складывается негативное отношение.
Костюм дисциплинирует мужчину, внутренне организует. Когда-то радиодикторы Би-Би-Си читали новости в смокингах и вечерних платьях, хотя слушатели их и не видели.
Математика — это то, что русские преподают китайцам в американских университетах.
50 лет назад на Рублевке было столько же велосипедов, сколько сейчас машин.
Я Акунина знал, когда он еще был ученым секретарем нашей редакции «Пушкинская библиотека», выпустившей сто томов русской литературы. Меня в его детективах привлекает то, что у его сыщика как у государственного человека есть ответственность за порученное дело, за интересы страны. Ответственность — понятие, которое практически исчезло сейчас.
Нигде не видел более затравленных мужчин, чем в Америке. Они в жутком состоянии находятся, агрессивный феминизм их добивает. Я помню, в Бостоне в институте один почтенный преподаватель, русский математик, шел по коридору, а какая-то секретарша несла принтеры. Он открыл ей дверь, а она обвинила его в сексуальных домогательствах, хотя у него это было инстинктивное движение: женщина тяжелую железяку тащит. Был публичный скандал, и ему пришлось уйти из института.
Москва, несмотря на многие вещи, которые меня раздражают, все еще мой город. Надо уметь все это отфильтровывать. У каждого человека должны быть фильтры — от спама.
Женщины раньше одевались скучнее. Сейчас колоссальный диапазон: от чудовищной безвкусицы до очень прилично одетых людей. Но вторых замечаешь почему-то намного реже, чем раньше.
Отец был со мной суров. Я был на Дальнем Востоке на корабле — нырял. Я первым в стране начал профессионально заниматься подводным плаванием: у меня удостоверение № 2. Вдруг штормовое предупреждение. Мы ушли на Сахалин — пробыл я там три дня с капитаном. Он меня все время угощал водкой. Но на одной водке не проживешь — а денег рублей десять оставалось. Шлю отцу телеграмму: пришли мне 25 рублей. Получаю ответ: а зачем тебе нужны деньги? У меня даже не было возможности толком ему ответить. Пошел к капитану — денег просить. Он говорит: какие деньги? Будешь моим гостем. И мы стали пить шампанское.
50-е — это моя молодость. «Битлз»? Нет, это мимо меня прошло.
Слежу за новостями. Ирак, скажем, — страшная авантюра. Нарушены основные постулаты современного международного права: вмешательство в жизнь чужого государства может быть только с разрешения ООН. Но такого разрешения же не было, как выяснилось. Бактериологическое, ядерное, химическое оружие — все оказалось выдумкой. На США раньше многие смотрели, как на знамя, которое могло куда-то вести. А сейчас это знамя упало. И не только из-за Ирака — а из-за этой растерянности перед проблемами современного мира. Не верю, что Иран или Северная Корея могут употребить ядерное оружие — это больше орудие самоутверждения. Также, как многие сейчас ходят, как мальчишки, с оружием.
Для современного физика-экспериментатора нужно порядка миллиона в год — на приборы, на всю инфраструктуру, которая обеспечивает его исследования. Да, это дорогое удовольствие, но бутик на улице Горького стоит дороже.
Италия — чудная страна. Никогда особенно не была войной разорена, страна с великой культурой. А на каждую женщину приходится всего 1.12 сотых ребенка. Есть замечательная картина Пиросмани «Бэдная с дэтями и милонэр бездэтный», как там написано. Он тогда это уже все предвидел. Если женщины будут также мало рожать — а надо в два-три раза больше — через 50-100 лет «золотой миллиард» вымрет. Есть такой жупел на Западе: «золотой миллиард» — богатые страны, которые живут за счет эксплуатации развивающихся. Такая эра неоколониализма. Но по самому главному критерию — населению — «золотой миллиард» не состоятелен. Вместо него на Земле скоро будут жить другие.
Я родился в Англии, в Кембридже — отец у меня там работал. Мы говорили по-русски дома. Если же мама переходила на английский — мы с братом знали: сейчас будут ругать. Мама никогда не работала: все внимание уделяла отцу и семье. У нас были и няньки. Была очень точно организованная у нас жизнь.
Мы с Таней учились в одной школе. Но я ее не знал, а она меня знала, потому что я был в школе «английский мальчик». Это школа № 32 — напротив Дома на набережной. Там было очень тяжело — в 37-м и 38-м у многих детей были пересажены родители, и это отражалось на настроении в школе. Рок все там чувствовали.
Нигде не видел более затравленных мужчин, чем в Америке. Они находятся в жутком состоянии, агрессивный феминизм их добил. Я помню, в Бостоне в институте, аналоге нашего физтеха, один почтенный преподаватель, русский математик, шел по коридору, а какая-то секретарша тащила принтеры. Он открыл ей дверь, а она обвинила его в сексуальных домогательствах, хотя у него это было инстинктивное движение, реакция на женщину, которая тащит какие-то железяки. Был публичный скандал и ему пришлось уйти из института.
Костюм внутренне организует мужчину. Когда-то радиодикторы Би-Би-Си читали новости в смокингах, хотя радиослушатели их и не видели.

Индейцы

Сидящий Бык, Ситл, Белое Облако и другие индейские вожди XIX века

Не нужно много слов, чтобы сказать правду.
Что такое жизнь? Это свет светляка в ночи. Это дыхание бизона, когда приходит зима. Это тень, ложащаяся на траву, и тающая на закате.
Люби землю. Она не унаследована тобой у твоих родителей, она одолжена тобой у твоих детей.
Когда будет срублено последнее дерево, когда будет отравлена последняя река, когда будет поймана последняя птица, — только тогда вы поймете, что деньги нельзя есть.
В первый год женитьбы молодожены смотрели друг на друга и думали, могут ли они быть счастливы. Если нет — они прощались и искали себе новых супругов. Если бы они были вынуждены жить вместе в несогласии, мы были бы так же глупы, как белый человек.
Ты не можешь разбудить человека, который притворяется, что спит.
Великий Дух несовершенен. У него есть светлая сторона и темная. Иногда темная сторона дает нам больше знаний, чем светлая.
Посмотрите на меня. Я беден и гол. Но я вождь своего народа. Нам не нужны богатства. Мы всего лишь хотим научить наших детей быть правыми. Мы хотим мира и любви.
Даже твое молчание может быть частью молитвы.
Белый человек жаден. В кармане он носит холщовую тряпку, в которую высмаркивает свой нос — как будто боится, что может высморкать и упустить что-то очень ценное.
Мы бедные, потому что мы честные.
Знание спрятано в каждой вещи. Когда-то мир был библиотекой.
Мой сын никогда не займется земледелием. Тот, кто работает на земле, не видит снов, а мудрость приходит к нам во снах.
Мы не хотим церквей, потому что они научат нас спорить о боге.
Когда человек молится один день, а потом грешит шесть, Великий Дух гневается, а Злой Дух смеется.
Почему вы берете силой то, что не можете взять любовью?
Старое время было чудесным. Старики сидели под солнцем у порога своего дома и играли с детьми до тех пор, пока солнце не погружало их в дрему. Старики играли с детьми каждый день. А в какой-то момент они просто не просыпались.
Когда умирает легенда и пропадает мечта, в мире не остается величия.
Что такое человек без зверей? Если все звери будут истреблены, человек умрет от великого одиночества духа. Все, что случается со зверьми, случается и с человеком.
Одно «возьми» лучше двух «я отдам».
Не иди позади меня — возможно, я не поведу тебя. Не иди впереди меня — возможно, я не последую за тобой. Иди рядом, и мы будем одним целым.
Правда — это то, во что люди верят.
Даже маленькая мышь имеет право на ярость.
Я страдаю, когда вспоминаю, как много было сказано хороших слов и как много обещаний было нарушено. В этом мире слишком много говорят те, у кого вообще нет права говорить.
Пусть мой враг будет силен и страшен. Если я поборю его, я не буду чувствовать стыда.
Тот, кто рассказывает истории, правит миром.
Стремись к мудрости, а не к знаниям. Знания — это прошлое. Мудрость — это будущее.
Когда ты родился, ты плакал, а мир смеялся. Живи так, чтобы, умирая, ты смеялся, а мир плакал.

Джон Апдайк

Писатель, 78 лет, Беверли Фармз, Массачусетс

Человек, который имеет то, что желает, удовлетворенный, довольный человек перестает быть человеком. Адам до грехопадения — обезьяна.
Лично я считаю, что американского писателя любой успех расхолаживает, сбивает с курса. Неудача — вот единственный устойчивый успех.
Черепахи живут долго, могут молниеносно скрыться в панцире и ходят близко к траве, запах которой я всегда любил. Еще я люблю звук дождя, стучащего по крыше, а этого у черепахи должно быть предостаточно.
Я изучаю средний класс, живущий в маленьких городках. Мне нравится середина. Именно в середине происходит столкновение крайностей, здесь неустанно правит двойственность. В домах происходит нечто сложное и жестокое, и это стоит изучать.
Даже если человек не хочет умирать, жизнь все равно день за днем многим начинает казаться монотонной и длинной. Когда мы достигаем цели, она наскучивает нам.
Мой отец всегда боялся, что ему в любую минуту придется отправиться в богадельню. Полагаю, что я много работаю, потому что боюсь того же.
Россия такая русская — плоская, кроткая, невинная березовая страна. А еще грязь. Там полно грязи. Русские определенно лидируют в гонке загрязнений.
Первые два дня на новом месте мне все время хочется бегать и смотреть, что происходит, потому что я боюсь что-то пропустить. Писатель — это тот, кто всегда что-то упускает.
Чудо превращения намека на мысль в мысль, мысли — в слово, а слов — в металл, чернильный отпечаток никогда не приестся^; меня интересуют технические стороны книгопечатания — от шрифта до клея для переплета. Разница между вещью, сделанной хорошо, и вещью, сделанной плохо, имеет силу везде — во всех кругах ада и на всех небесах рая.
Некоторые места особенно способствуют вдохновению — автомобили, церкви. То есть места, где уединяешься.
Америка делает нас зависимыми — здесь еды больше, чем мы можем съесть, поэтому возникает чувство, что, чтобы съесть свою долю, нужно есть все время.
Меня пугает то, что действительность может оказаться безразличной к твоему присутствию. Молния, скользкая дорога — все может смести тебя с лица земли в одно мгновение.
Беспокойство, страх — это естественный продукт разума, способного предвидеть будущее, представлять смерть^; у собаки, например, такой способности нет.
Можно объяснить марсианину существование бензоколонок. Но будет очень сложно объяснить ему, зачем нужны все эти церкви.
Мне никогда не нравилось ходить на спектакли^; они обычно слишком длинные, к тому же я часто не все слышу.
Мы живем в эпоху, когда важнее всего глаза. И кино, и изобразительное искусство довольно сильно пугают нас, тех, кто занимается словом.
Способность писать — это щит, возможность спрятаться и мгновенно превратить боль в мед.
Тому, кого не заинтересовала «Война и мир», я бы посоветовал подготовиться к жизни, полной невежества и черной работы.

Вито Корлеоне

Киногерой, главарь мафии, Нью-Йорк

Первейшая обязанность человека — оставаться живым. А уже потом следует то, что люди именуют честью.
Если ты проявляешь щедрость, то придай этой щедрости личную окраску.
В день свадьбы дочери ни один сицилиец не может никому отказать в просьбе. И ни один сицилиец не упустит такого случая.
Если мужчина не стал своим детям настоящим отцом, он не мужчина.
Дружба — это все. Дружба превыше таланта. Сильнее любого правительства. Дружба значит лишь немногим меньше, чем семья. Никогда этого не забывай.
У каждого из нас найдется что рассказать о своих невзгодах. Я этого делать не собираюсь.
Меня тянет повозиться в саду — делать домашнее вино, когда нальются гроздья.
Он деловой человек. Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.
Я человек суеверный, стыдно признаться, но что поделаешь.
Один законник с портфелем в руках награбит больше, чем сто невежд с автоматами.
Никогда не сердись, никогда не угрожай и заставь человека рассуждать здраво. Главное искусство состоит в том, чтобы не замечать ни оскорблений, ни угроз и подставлять левую щеку, когда тебя ударят по правой.
Иной долг способен сломить самую крепкую силу.
Ничто мне так не чуждо в этой жизни, как беспечность. Женщины и дети могут позволить себе жить беспечно, мужчины — нет.
Людям, которых любишь, говорить «нет» нельзя — во всяком случае, часто. В этом весь секрет. Когда же все-таки приходится, то твое «нет» должно прозвучать как «да». Или добейся, чтобы они сами сказали это «нет». И не жалей на это времени и усилий.
С теми, кто воспринимает несчастный случай как личное оскорбление, несчастные случаи не происходят.
Что творилось бы на земле, если б люди, вопреки всяким доводам рассудка, только и знали, что сводили друг с другом счеты? Разве не в этом проклятье Сицилии, где мужчины так заняты кровной местью, что им некогда зарабатывать хлеб для семьи.
Я рассуждаю по старинке.
Всегда лучше, если друг недооценивает твои достоинства, а враг — преувеличивает твои недостатки.
Месть — это блюдо, которое вкуснее всего, когда остынет.
Мы не юристы, чтобы выдавать друг другу заверенные ручательства. Мы — люди чести.
Знай меру.
Одно дело виски, азартные игры, даже женщины — то, чего требует душа у многих и что запрещено отцами церкви и государства. И совсем другое — наркотики.
Как знать, не станет ли кто-нибудь из детей моих внуков губернатором или даже президентом — здесь, в Америке, нет ничего невозможного.
Жизнь так прекрасна.
Будь я всесилен, я явил бы больше милосердия, чем Господь.

Джим Кэрри

Актер, 48 лет, Санта-Моника

Когда надо давать такие интервью, я иногда очень нервничаю. Думаю: «Ой, блин, ну о чем еще рассказывать-то?» Серьезно: про фургон я уже рассказывал, про отца рассказывал, обо всем рассказывал. После пятого или шестого вопроса меня так и подмывает сочинить что-нибудь новенькое. Приходится делать над собой жуткое усилие, чтобы удержаться от брехни.
Мои главные правила жизни? Первое: помни, если тебя преследует чувство: «Жизнь идет как-то не так, я не занимаюсь тем, чем мне следует заниматься», то об тебя все будут вытирать ноги. Второе: никогда не воспринимай себя слишком серьезно. Когда мой агент, мой поверенный и два моих менеджера обговаривали мой гонорар за «Кабельщика» — а происходило это у меня дома, мы общались с той стороной по телефону в режиме громкой связи... — так вот, мы все были наряжены в белые махровые халаты а-ля Эйс Вентура.
Комик не обязательно изменяет мир своим искусством, но он может сделать жизнь в нем более сносной. Прежде чем моя карьера стронулась с мертвой точки, я пятнадцать лет выступал в комедийных клубах. По ночам ворочался в постели и размышлял над психологией публики, пытался разобраться, что людям нужно, в чем они испытывают потребность. И мне кажется, я понял, где собака зарыта. Я умею сделать так, чтобы люди часа на два обо всем забыли и как следует повеселились. Я помогаю им расслабиться. Иногда я — как пластырь на ране, а иногда мой труд — маленький вклад в их исцеление.
Лучшие дни нашей жизни часто одновременно бывают самыми тяжелыми. Когда я играл Эйса Вентуру, это было самое счастливое время в моей жизни. И одновременно самое трудное: у меня начались нелады с женой. В каком-то смысле меня спасло то, что я — комик. Меня спасло то, что я смотрел на жизнь с юмором — видел страдания насквозь. Говорят, что юмор — в действительности злость, но ведь злость — это на самом деле вытесненная в подсознание боль. Несколько лучших комедийных сцен в своей жизни я сыграл в ту пору, когда ссорился с женой, когда мне было совсем хреново.
Верно, моя семья скатилась на самое дно общества, когда мне было шестнадцать. Нам, детям, пришлось пойти работать. Мы стали семейной бригадой уборщиков — отчищали в туалетах сиденья от лобковых волос. Я возненавидел весь мир — мне было страшно обидно за то, что жизнь так обошлась с моим отцом. Но о детстве и юности мне рассказывать скучно.
Ни при каких условиях не могу смотреть чужие фильмы  — где я не снимался. Если схожу на такой фильм, потом думаю: «За эти два часа, которые я провел в кино, я наверняка мог бы выдумать какую-нибудь отвязную штуку, то, чего еще на экране не бывало». Просто с ума схожу оттого, что потратил время!
Можете не верить, но в детстве я был болезненно застенчив. Такого зануду как я земля не рождала. Со мной никто — серьезно говорю, никто! — не разговаривал. «Кто, Джим? Да он псих, понял? Хрена с ним водиться!» И вдруг до меня дошло: те клоунские номера, которые я откалывал дома, могут проскочить и в школе. Отлично помню, как попробовал в первый раз: прихожу в школу и начинаю падать ВВЕРХ по лестнице. Вокруг все просто взорвались от смеха. Я был «Джим-придурок», а стал «Джим, конечно, тот еще дебил, но прикольный!» Это и было начало конца.
Нелегко первым заговаривать с женщинами. Ты можешь, как никто, импровизировать перед камерой, ты можешь фонтанировать гениальными идеями, но когда нужно сделать несколько шагов и произнести: «Здравствуйте, вы мне нравитесь. Вы согласитесь, если я приглашу вас пообедать?..» — это совсем другое дело. У меня всегда поджилки трясутся. Иногда перебарываешь страх, а иногда не удается. Но я себя за это не ругаю. Думаю, мне не хочется превращаться в типа, которому все по фигу, который может подвалить к любой со словами: «Привет, малышка». Нет, я ни за что не согласился бы стать таким.
Я люблю музыку. Всю жизнь, с детства. Мой отец был кларнетистом и саксофонистом, и у нас дома всегда звучала музыка биг-бендов. Моя дочь тоже настоящая фанатка джаза. Когда приходит ко мне в гости, ставит Майлза Дэвиса. А ведь ей восемнадцать! Она в джазе разбирается лучше меня. Когда она приезжала ко мне в Нью-Йорк, мы ходили в «Леннокс-ланж» в Гарлеме, смотрели, как джазисты играют вживую и все такое, и это здорово: мне удалось сделать для нее то, что в свое время сделал для меня мой отец. Я увлекался эстрадными комиками, и отец водил меня в «Юк-Юкс» на Черч-стрит.
Там-то, в «Юк-Юксе», и состоялось мое первое выступление. Я все отчетливо помню. Жуткая была забегаловка: две дорожки боулинга и перед ними — сцена. Публика там была продвинутая: ребята в водолазках, светочи интеллекта, и величайшим удовольствием для них было, если на сцену выходил какой-нибудь лох. Меня выпустили после парня, который рассказывал анекдоты о Гитлере. И вот я выхожу, в желтом полиэстровом костюме (мама посоветовала), и начинаю исполнять репертуар Сэмми Дэвиса-младшего. Не знаю уж, чем я не понравился. Во всяком случае, администрация клуба явно не любила Сэмми Дэвиса-младшего. Они тут же врубили из-за кулис тот кусок из Jesus Christ Superstar, где поют: «Распни его! Распни его!» Звукорежиссер крутил ручки, чтобы мой микрофон издавал всякие звуковые эффекты, а конферансье из-за кулис бурчал в свой собственный микрофон: «Вот занудство, вот занудство». После этого я два года не мог выступать в качестве эстрадного комика — не мог себя заставить.
В чем источник вдохновения? Я много беру из поведения животных. Когда я был начинающим актером, у меня жил кот с большими странностями. Иногда у него уши типа как отъезжали назад — это был знак, что он вот-вот дико набедокурит. Однажды, глядя на кота, я вдруг смекнул: ага, вот что мне надо делать! Пусть у публики возникнет чувство, что я сейчас начну карабкаться по занавескам, что я выкину что-нибудь безумное.
Я всю жизнь верю в чудеса. Не знаю уж, происходят ли они на самом деле или так только кажется благодаря вере. Но мне кажется, в том и есть сущность веры: если ты веришь, что можешь что-то сделать, вероятность успеха возрастает. Во втором классе у нас появилась новая учительница-ирландка. Она сказала: «Если я молюсь Пресвятой Деве Марии, прошу о чем угодно и она дает мне все, чего бы я ни попросила». Пришел я в тот день домой и помолился Деве Марии о велосипеде, велосипеде «Мустанг». Отец по бедности не мог мне купить велосипед, а у всех моих друзей были «Мустанги». И вот через две недели прихожу из школы домой, прохожу через гостиную в свою спальню, и тут входит брат и говорит: «Чего здесь сидишь? Видел, что у нас на кухне?» Это был мой «Мустанг». Я выиграл зеленый велосипед «Мустанг» в лотерею для покупателей, хотя даже в ней не участвовал, никуда не отсылал купоны!
У нас в школе была еще одна замечательная учительница. Я до сих пор не поблагодарил ее публично за все, что она для меня сделала. Ее звали Люси Дервэтис и она преподавала нам тексты «Битлз». Серьезно: «Тема сегодняшнего урока — Eleanor Rigby. Мы разбирали текст с начала до конца, обсуждали, что может значить каждое слово, доискивались до подтекста, до двойного смысла — это было ужасно здорово. А еще Люси Дервэтис добилась, чтобы я не хулиганил на уроках, а изливал свою энергию, устраивая в конце учебного дня шоу. Она мне сказала: «Если ты будешь вести себя прилично и не мешать другим ученикам, то в конце последнего урока, после того как сделаешь задание, я дам тебе пятнадцать минут — выступай!» Я справлялся с заданием и, вместо того чтобы отвлекать одноклассников, сочинял себе репертуар, обдумывал, как поядовитее протащить учителей и всякое такое. Между прочим, Люси Дервэтис тогда конфисковала у меня пару своих портретов моей работы. Шаржи, которые я на нее рисовал на задней парте. А спустя много лет, когда я стал знаменитым, вернула мне их по почте.
У меня не жизнь, а сон сумасшедшего. Порой вообще в настоящий бред переходит, серьезно. Недавно у меня в гостях был Джордж Мартин (продюсер Beatles. — Esquire). Я с ним три часа разговаривал. К такому привыкнуть невозможно. Он очень скромно держался. Подошел, пожал мне руку и говорит: «Для меня большая честь с вами познакомиться», а я ответил: «Ладно мне лапшу на уши вешать! Блин, неужели вы это серьезно?»

Оборотная сторона славы? Нельзя воровать в супермаркетах, даже если очень хочется.

Если я играю слишком много драматических ролей, то становлюсь ужасно серьезным. А если перебор с комедийными? Скучно становится. Начинаю думать, чем бы еще заняться. По мне, лучше слыть человеком-загадкой и браться за те роли, в которых меня никто не ожидает увидеть. Я хочу, чтобы мои фильмы были близки народу. Я человек, у меня тонкая кожа, и если в моих фильмах это чувствуется, я ими горжусь.
У многих из нас есть чокнутые родственники. А некоторые из нас в глазах своих родственников — сами чокнутые.
Оглядываться в прошлое очень интересно. Я хочу сказать, оглядываешься — а там полное безумие, просто чума. И, наверно, с тех пор ничего особенно не изменилось.

Мадонна

Певица, 52 года, Лондон

Элвис — король, а я королева. Я говорила вам, что мой день рождения совпадает с годовщиной его смерти?
Деньги не имеют для меня особенного значения. Чем больше у тебя денег, тем больше проблем. А вот слава — она как наркотик. Она заполняет пустоту внутри тебя.
Я не буду счастлива, пока не сравняюсь по известности с богом.
Внешность обманчива. В детстве я была прилежной ученицей, образцовым ребенком. Никогда не ругалась с отцом, не принимала наркотиков и не сбегала с уроков. А потом, лет в тридцать, как с цепи сорвалась.
Чему научила меня жизнь? Уступать. Это не значит проявлять слабость: просто я поняла, что можно давить на людей и терроризировать их, а можно добиваться своего более тонкими средствами.
И еще один урок я усвоила: ни в коем случае нельзя говорить прессе, что аргентинский президент смотрел на бретельку твоего лифчика. Особенно если ты хочешь вернуться в Аргентину.
Я по-прежнему терпеть не могу так называемую правильную жизнь. Если от меня чего-то ожидают, именно этого я делать не хочу.
В детстве я верила в бога — пылко, как это бывает с подростками. Иисус был кем-то вроде кинозвезды, моим главным кумиром. Теперь церковь стала для меня как бы прибежищем, она дает мне чувство единения с людьми. Я могу не соглашаться с ее догмами и доктринами и тем не менее участвовать в церковных обрядах.
Потеря девственности? Я смотрела на это как на один из способов сделать карьеру.
В глазах многих людей материнство сделало меня более достойной уважения и более приемлемой. Так сказать, более удобной для употребления. С другой стороны, не думаю, что рождение ребенка лишило меня сексуальности. Сьюзен Сарандон, Мишель Пфайфер — они ведь все еще сексуальны, правда? Если ты сексуальна — значит, сексуальна, нет у тебя детей или их уже пятеро.
Лучше год прожить тигром, чем сто лет овцой.
Мне трудно было понять своего отца, пока у меня самой не появились дети.
В Голливуде мало людей, которые читают книги не для того, чтобы делать по ним фильмы. Отчасти поэтому я и переехала в Англию. Не хочу катить бочку на Америку, но я правда считаю, что англичане умнее. Кроме того, в Лондоне мне как-то спокойнее. Я живу на Марбл-арч, тут сплошь арабки в паранджах. Никто не обращает на меня ни малейшего внимания.
Мой страх перед чем-то обычно означает, что я должна это сделать.
За внешней общительностью экстравертов часто скрывается робость. Подобное бывает с мужчинами: на вид настоящий герой, а внутри не уверен в себе. Это похоже на упражнение, которое вы должны выполнять, если хотите измениться.
Я настоящий трудоголик и не представляю себя без работы. Конечно, я намерена меняться, расти и интересоваться разными вещами. Только не уходить на покой!
В душе я все та же девчонка, что когда-то продавала в кафе пончики. Та самая, которую выгнали с работы за то, что ей вдруг пришло в голову облить всех посетителей вареньем — начинкой для этих самых пончиков.
Как я могла стать другой с таким именем — Мадонна? Из меня могла выйти или монашка, или то, что вышло. Других вариантов не было. ¤
Слава — как наркотик, она заполняет пустоту внутри тебя. Я не буду счастлива, пока не сравнюсь по известности с богом.

Мартин Скорсезе

Режиссер, 67 лет, Лос-Анджелес


Должен сказать, у меня довольно паршивое настроение. И так уже лет 40.
Становясь старше, время от времени ты должен выбирать, с кем сражаться. В молодости ты воюешь со всеми. Ты как боец на ринге, дерешься со всяким, кто бы ни вошел. С возрастом приходится осознавать: подожди-ка, это не стоит потраченных сил, потерпи, пока не начнется монтаж.
Кажется, сейчас я стал немного мягче, потому что в конце концов в начале 1990-х многим в Голливуде понравилось то, что я делал. Они осмотрелись, а я все еще тут. Спустя 20 лет они сказали себе: «Эй, он все еще жив. Он снял много чего, и это было неплохо. Не принесло денег в то время, но было совсем не плохо». Оказалось, что когда мне нужны были деньги, почти в каждой студии находился человек, которому я нравился. Так что я прекратил бороться.
Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что со временем приучаешься думать, прежде чем действовать.
Когда я снимал «Казино», я был очень зол на Лас-Вегас. Вам может нравиться Вегас, но это место исключительной жадности. Он всегда был вроде отражения Голливуда, отражения американской культуры. I can’t get no satisfaction, как поют Rolling Stones. Еще, еще, еще и еще. Бесконечное обжорство, пока все не лопнут. И это мое отношение заметно в фильме.
Я не различаю право и лево. На площадке, когда я говорю: «Я хочу, чтобы этот человек встал левее», — я должен коснуться плеча, иначе обязательно перепутаю. Кроме того, я отчасти дислексик. Когда я говорю «госпиталь»... Вот видите, я хотел сказать «отель». В общем, когда я хочу сказать про «отель», я произношу: «Почему бы нам не отправить его обратно в госпиталь».
Во время съемок «Бешеного быка» (1980 год. — Esquire) я на самом деле чуть не умер от кокаина, но по прихоти судьбы все кончилось хорошо, я не умер, а доснял фильм. Мне было плевать, что с ним потом будет, я просто хотел вывалить в него все. Я был очень зол. Но это была очень продуктивная злость. Я знал, что, скорее всего, это будет последний фильм, который я сниму. Я чувствовал, что в режиссуре для меня больше нет места. Особенно в Америке.
Злость заложена в самой человеческой природе, если ты жив — ты зол. Она может быть деструктивной, может стать причиной убийства, может съесть тебя изнутри. Но в то же время может быть и конструктивной.
Моя проблема в том, что я хочу делать все сразу. Я хотел снимать кино про Александра Македонского, и Оливер Стоун сказал мне: «Ну уж нет, это буду делать я. Тебе же нравятся римляне, ты не любишь греков». Я говорю: «Я люблю греков!» «Нет, — говорит, — я тебя знаю, ты любишь римлян». И он был прав!
В Хеллз Китчен (один из самых дешевых районов Манхеттена. — Esquire), где мы снимали, был парк. Между 11-й улицей и 54-й, или 56-й — не помню. Теперь он называется Клинтон парк. Там стоит бронзовая статуя солдата, на которой написано что-то о Первой мировой войне. На протяжении пятнадцати лет, каждый раз, как я проходил мимо, она всегда была вымазана краской или покрыта граффити. Я говорил: «Эта бронза такая красивая, в Первую мировую войну погибло столько людей. Да и во Вторую тоже. Кажется, это не слишком уважительно». Понимаете, даже если ты пацифист, то совсем не обязательно быть идиотом. Мне нравится, что теперь его отмыли.
С другой стороны, Америка тем и красива, что ты можешь сжечь флаг. Возможно, тебе не захочется, но ты можешь. Хотя я сам не стал бы этого делать, хотя бы потому, что люди гибли за этот флаг.
Я параноик и больше не хожу по улицам. Хотя раньше много гулял.
Сейчас уже и не скажешь ничего ни о каких меньшинствах. Из-за всей этой политкорректности стало крайне сложно рот раскрыть.
Я вырос в доме номер 232 по Элизабет-стрит. Туда приезжали люди из одного сицилийского городка, так что скоро он сам стал маленькой Кирминой — это такой город недалеко от Палермо, откуда была родом мамина мама. А через улицу стоял дом 241, и там было то же самое, только люди приезжали из Пулици — это тоже недалеко от Палермо, только повыше в горах. Оттуда родом был отец отца. Эти два дома стояли друг напротив друга, но мама рассказывала, что когда она только познакомилась с отцом, у них была проблема: они были разной национальности. Так и сказала — «разной национальности», хотя они просто были из разных деревень.
Я люблю монтировать, я знаю, как смонтировать кино, возможно, даже знаю, как его снять, но я не знаю, как сделать освещение. Наверное, это связано с тем, что я вырос без света, в доходных домах. Это было как в деревне, где очень много жизненной силы. Но свет был весь искусственный. Поэтому я не знал, откуда должен идти свет, когда я стал снимать кино.
У нас в районе жили только итальянцы. Там была одна женщина, которая держала мясную лавку в доме напротив. Звали ее Мэри Мясник. Она и сейчас там живет, и хотя ей 90 лет, она все еще рубит мясо. Вот вы бы к ней сходили и взяли интервью. Железная старуха. Я ее даже снял в своем первом фильме. У нее всегда было потрясающе свежее мясо. А главное — ты всегда видел, как его рубят, как оно лежит, разрезанное на правильные куски.
Когда я был маленький, не очень это понимал, но на самом деле все мы жили в самой настоящей сицилийской деревне. Это был живой организм. Было там еще одно место — магазин Торминелли. Маленький такой продуктовый магазин, но я его никогда не забуду. Когда был обед, я там покупал сэндвич, а потом нес его в школу. Там были огромные бочки с оливками, потрясающая пряная ветчина, всякие мясные деликатесы, салат из тунца, который делал сам Торминелли. И все это пахло. Пахло просто потрясающе.
Когда «Таксиста» должны были номинировать на «Оскар» как лучший фильм, он получил три другие номинации: лучший актер, лучшая актриса второго плана и лучшая музыка. Сценарий и режиссер остались без номинаций. Я был очень расстроен, и сказал себе: «Знаешь что? Так и должно быть». А что мне было делать — пойти домой и поплакать?
Не бывает бессмысленного насилия. «Город бога» (бразильский фильм о жизни подростков в нищем и криминальном квартале Рио-де-Жанейро. — Esquire) — это бессмысленное насилие? Нет, это реальность, это настоящая жизнь, это просто состояние человека. Когда в молодости я был увлечен христианством, католицизмом, я к этому относился довольно наивно. Где-то в глубине души мне очень хотелось верить, что все люди действительно хороши, — но реальность перевесила.
Мне кажется, что любой чуткий человек должен понимать, что насилие не может изменить мир, а если и меняет, то только временно.
Когда мы готовились к съемкам «Воскрешая мертвецов», мы с Джо Коннелли (автор книги, которая легла в основу фильма. — Esquire) катались на скорой помощи по Нью-Йорку. Так вот, когда ты едешь на скорой по городу, особенно если это Манхеттен, ощущение совершенно безумное. Кругом летят огни, красный свет, радио орет. Поначалу врачи скорой вели себя очень пристойно: мол, вот как у нас тут все чинно. Это было очень мило с их стороны. Но в конце концов Джо, а он этот мир знает не понаслышке, говорит: «Ладно вам, ребята. Давайте уж, как положено. Врубайте радио». Они врубают радио, а там — The Who. Я потом использовал в фильме эту их песню «Drive your bloody baggage out» («Увози отсюда свое чертово барахло». — Esquire). Ну вот, несемся мы по улице, сирена гудит... Когда переезжаешь к перекрестку, становится довольно страшно. Они никогда не останавливаются, просто притормаживают, если кто-то есть на пути. А потом — приезжаешь на место, и все время оказывается, что нужно бежать по лестнице пять пролетов. Именно пять. Вызов — «затруднение дыхания». Но ты никогда не знаешь, что там на самом деле. И вот ты бежишь — первый пролет, второй, третий, и тут спрашиваешь себя: «А что если это не затрудненное дыхание? А что если там какой-нибудь маньяк, который кого-то убил? Или просто мужик с пистолетом?» Но тогда оказалось, что это был просто мальчик, у которого были серьезные проблемы с легкими. Там были его мать и бабушка. И вот, когда мы пробежали эти пять пролетов, нас встречает бабушка и говорит: «Бедные, совсем запыхались, идите сюда». Мальчику было плохо из-за астмы. Но меня по-настоящему поразило, что она заботилась о нас.
Я не понимаю рэп и не слушаю его. Но его невозможно остановить. Его делают дети, у которых нет другого способа выражения, поскольку писать музыку дешевле, чем снимать кино, и им не хватает словаря, чтобы сесть и заняться литературой, написать книгу. Они живут на дне. Я видел пьяных ребят, единственным желанием которых было выпить еще. Ты видишь, как они блюют, как они умирают. Это повторяется и повторяется. Протрезвев, они работают немного на кого-нибудь по соседству, потом снова напиваются и теряют контроль над собой. Это угнетающее зрелище. В результате кто-то злится и бьет их битой по голове, потому что от них одни неприятности.

Кино удовлетворяет извечную потребность коллективного бессознательного — потребность людей в общих воспоминаниях.

Когда я слышу о том, что нужно проявлять к людям жалость, я не понимаю, как это вообще возможно в городских условиях, особенно в Нью-Йорке. Как открыться и не потерять способность сочувствовать людским страданиям, которые окружают тебя со всех сторон?
Конечно, приятно читать про себя, что ты величайший из ныне живущих американских режиссеров, но я научился не воспринимать это все всерьез. Нельзя быть слишком надменным, тогда все начинает валиться из рук. А если говорить про кино, то есть множество людей, которые снимают отличные фильмы: Стивен Спилберг, Фрэнсис Коппола, Бернардо Бертолуччи, Дэвид Кроненберг, Вуди Аллен, Роберт Олтман, Спайк Ли, Чарльз Бернетт, Оливер Стоун. А ведь есть еще и китайское кино!
Время идет, я старею и начинаю замечать, что мне просто нужно посидеть в тишине и подумать.
Мы как-то обсуждали проблему насилия с Ричардом Гиром, который уже много лет как ученик далай-ламы. И вот он говорит: «А может, ненасилие революционно?» Может, и так. Может, это и есть крайняя форма революции. Ведь в чем наша сущность? В жестокости или в любви, жалости? И в том и в другом. Но рано или поздно одна из сторон должна победить.
Самое трудное — сохранить истинную простоту.
Недавно я слышал, как Стивен Хокинг (физик, автор знаменитой книги «Краткая история времени». — Esquire) говорил о начале времен, начале космоса. И вы знаете, есть что-то успокаивающее в том, что мы — всего лишь часть чего-то бесконечно большего. Не то чтобы у меня не было эго — эго у меня будь здоров, — но все-таки приятно чувствовать, что тебе просто нужно встроиться в систему, а не бороться и убивать, чтобы достичь... чего? Заработать еще один миллион долларов? Что мне с ним делать? Мои дети устроены. Родителей уже нет в живых. Брат в порядке. Значит, я этот миллион просто потрачу.
Оливер Стоун меня как-то спросил: «Чего ты хочешь добиться в кино?» Мы друг друга подкалывали, он меня так провоцировал. И я имел наглость сказать: «Я надеюсь, что мои фильмы оставят какой-то след». Он только рассмеялся: «Ты снимаешь кино, чтобы оставить след?» На самом деле он имел в виду: «Тебе надо срочно что-то делать со своими амбициями».
Конечно, я демократ. Ну да, скорее демократ, хотя я и воспитывался в субкультуре, в которой политикой интересоваться не принято, в которой политикам не доверяют и вообще предпочитают не лезть во все эти дела. Мой народ, сицилийцы, они приехали в Америку, чтобы на столе всегда была еда. Вот и все. Им было не до политики, там, где они жили, был голод. Когда они сюда приезжали, они едва знали английский, они даже не были гражданами этой страны. Они не понимали, как воспользоваться всеми ее возможностями. И когда мой отец захотел пойти на курсы бухгалтеров, ему сказали, что он должен идти рыть канавы вместе с моим дедом. Мой отец был демократом рузвельтовского склада. К концу 1950-х он стал гораздо более консервативным. Он был в курсе того, что такое профсоюзы. Он и сам был в профсоюзе швейного квартала. И он понимал: то, что хорошо для рабочих, хорошо и для него, потому что он и есть рабочий класс. Но одну вещь он понял благодаря своему отцу — и вообще сицилийскому опыту, опыту Старого Света, который для Америки является своеобразной прародиной, потому что все рано или поздно приехали именно оттуда. Он понял, что ни в коем случае нельзя целиком и полностью верить в одно правительство, особенно — в одного демагога или президента.
Единственный человек, который в кино правильно относился к боксу, — Бастер Китон.
В 1980-е в американской экономике был настоящий бум, появилась куча миллиардеров. А что это значит? Что все это было достигнуто за счет огромного количества других людей.
Чем богаче становится страна, тем больше бездомных и бедняков выметают с улиц. Их просто увозят, чтобы средний класс и богачи их не замечали. Но у нас же все равно остается ответственность. Я не очень понимаю, как с этим быть.
Меня не приглашают в Белый дом, когда там смотрят мои фильмы. Всех приглашают, а меня — нет.
Многие американцы, как и я, чувствуют, что все эти разговоры про войну (в Ираке. — Esquire) на самом деле имеют экономическую подоплеку, что отчасти все это завязано на нефти. Мне кажется, главное — уважать чужой образ жизни. И должны быть способы дипломатического разрешения этого конфликта, просто обязаны.
Я бывший католик. Но я все-таки католик — от этого не избавишься.
Вообще-то я хотел стать обычным приходским священником. Но я не мог соотнести с этим желанием внешний, светский мир. Я не понимал, как человек может существовать в двух этих измерениях. Как жить по Новому Завету, следовать новозаветному закону любви к богу и ближнему в современном мире?
Музыка — это моя страсть. Но слушать ее толком сейчас не получается. Дома — нельзя, там маленькая дочка. У меня, конечно, есть iPod и все дела, но от него очень быстро начинают болеть уши.
Когда я снимал «Авиатора», я задумался о том, что сама эта идея — авиации — очень сильно изменилась. Сейчас даже слова такого больше нет — авиатор. Нет этого романтического образа человека в развивающемся белом шарфе. Наверное, сейчас его место заняли астронавты. Сам я панически боюсь летать.
Говард Хьюз (миллионер, режиссер, летчик и герой фильма «Авиатор». — Esquire) был сумасшедший. Мне это в принципе знакомо. Друзья часто говорят про меня: «Не ходите в ту комнату. Он надел коробки из-под носовых платков на ноги. Не ходите туда. Сейчас не лучшее время». Да, такое случалось, и не раз.
Я злюсь не только на каких-то людей или на систему. Я злюсь и на себя тоже. И так всегда. По той или иной причине, но я всегда в плохом настроении. И ничего не могу с этим сделать. В работу всегда идет какое-то количество злости. Может быть, с возрастом ее становится меньше. Но все равно хватает. Поэтому у меня в фильмах так много юмора. Приходится, потому что все кругом абсурдно. Я сам человек абсурдный.
Я мало с кем вижусь. Больше всего я люблю запереться в просмотровой и просто смотреть кино.

Гомер Джей Симпсон

Инспектор по безопасности атомной станции, 39 лет, Спрингфилд



Если действительно хочешь чего-то добиться в жизни, придется много над этим работать. А теперь тихо: сейчас объявят выигрышные номера лотереи.
Знаете, парни, вы можете смеяться, но мне гораздо приятнее чувствовать на шее сладкое дыхание спящей жены, чем запихивать долларовые купюры в стринги какой-то неизвестной дамочки.
Спокойно, без паники. Если что, заработаю денег, продав одну из своих печенок. Обе мне все равно ни к чему.
Дети — наше будущее. Вот почему их надо остановить сегодня.
Давайте выпьем за алкоголь — источник и решение всех наших проблем!
Пиво... Моя единственная слабость. Моя ахиллесова пята, если хотите.
Если ты счастлив и осознаешь это, выругайся.
Образование мне не поможет. Каждый раз, когда я что-то запоминаю, это что-то занимает место, выпихнув из мозгов что-нибудь еще. Как в тот раз, когда я пошел на курсы виноделия и разучился водить машину.
В католицизме больше глупых правил, чем в видеопрокате.
Конечно, папа сделал в жизни много хорошего, но теперь он состарился, а старые люди абсолютно бесполезны.
Женщины — они как пиво. Хорошо выглядят, хорошо пахнут, и ты готов переступить через собственную мать, лишь бы заполучить их.
Сынок, ты говоришь «жополиз» так, как будто это что-то плохое.
Не стоит горевать. Люди постоянно умирают. Как знать, может и ты проснешься завтра мертвым.
Ха-ха-ха! Моя дочь думает, что вампиры — это реальные существа! Да они же выдуманные, как эльфы, гремлины или эскимосы.
Я не лягу в одну кровать с женщиной, которая считает меня лентяем. Раз так, пусть раздвинет в гостиной диван и застелит постель. Я спать хочу.
Моя любимая книга: «Итак, вы решили самовольно подключиться к кабельному телевидению».
Отныне я буду с нетерпением ждать всего подряд. Боже мой! Завтра пройдет специальная акция: две скамейки для пианино по цене одной! Ой-ой-ой, скорей бы завтра!
Радиация убивает только тех, кто ее боится.
Я белый мужчина от 18 до 49. И все слушают меня, какую бы ахинею я ни нес.
Пусть Симпсонов показывают на дурацком канале, но ведь показывают!
Нелегко разрываться между беременной женой и неуравновешенным ребенком, но свои восемь часов у телевизора я все-таки выкроил.
Убить босса?! Поднимется ли у меня рука исполнить американскую мечту?
Для вранья нужны двое. Один врет, другой слушает.
Старикам не нужна компания. Их нужно изолировать и изучать, чтобы выяснить, нет ли в них каких-нибудь полезных для нас веществ.
Попытка — первый шаг к провалу.
Послушайте, у людей всегда на все найдется какая-нибудь статистика. Это известно 14% населения.
Единственно важное в жизни — быть популярным.
Не вижу смысла выходить из дома. Мы все равно каждый раз возвращаемся обратно.
Атомный реактор — как женщина. Нужно только прочитать инструкцию и вовремя нажать на правильную кнопку.
Слезами пса не вернешь. Если только слезы не пахнут собачьей едой. Так что можно сидеть дома, поглощая банку за банкой собачью еду, пока слезы не начнут отдавать ею, чтобы пес учуял запах с улицы и вернулся сам. А можно просто пойти его поискать.
Психиатр нам ни к чему. Мы и сами знаем, что ребенок у нас со сдвигом.
Я вижу улыбки своих детей. И понимаю, что они затеяли что-то недоброе.
Собственную мать не проведешь. Ее нельзя одурачить даже самого первого апреля, даже если у тебя при себе будет электрический одурачивательный стул.

Идти на компромисс? Не на ту семью напали!

Моя мать сказала как-то одну вещь, которая преследует меня. Она сказала: «Гомер, ты большое разочарование».Что-то ведь она имела в виду, успокой Господь ее душу.
Неохраняемый завтрак — самое сладкое табу.
Когда дело касается комплиментов, женщины становятся неуемными кровососущими монстрами и требуют еще, еще и еще. Но если удовлетворить их желание, плата будет сладкой.
Если ты будешь злиться на меня каждый раз, когда я делаю глупость, мне придется прекратить делать глупости!
Пение — это низшая форма общения.
И когда же я наконец пойму, что ответы на жизненные вопросы находятся не на дне бутылки. Они в телевизоре!
Благослови Господь атеистов!
Ты можешь здорово разбираться в чем-то, но всегда найдется миллион человек, делающих это еще лучше.
В спорте главное не победа. Главное — чтобы удалось напиться!
Нельзя постоянно винить себя за что-то. Обвините себя разок, и спокойно живите дальше.
Думаю, мистер Смитерс (начальник Гомера. — Esquire) нанял меня за способность к мотивации. Все коллеги говорят, что теперь им приходится работать вдвое больше!
Всю мою жизнь я мечтал об одном — достичь всех своих целей.
Факты абсолютно бессмысленны. Имея факты, можно доказать любую небылицу!
Не может ведь бог успевать повсюду, правда?
Во Франции никто не зовет меня «жирным придурком». Здесь я гурман!
Меня утомляют танцы с сексуальной подоплекой.
Иногда я способен убить в приступе злости или чтобы доказать свою правоту. Но я не какой-нибудь маньяк.
Не бывает невкусных пончиков.
Дети — те же обезьяны. Только шума от них больше.
Своего третьего отпрыска назовите просто Ребенок. Поверьте, это избавит вас от лишней путаницы.
Можно работать на нескольких работах одновременно и все равно быть лентяем.
Я взбирался на самые высокие горы, опускался в самые низкие лощины. Побывал в Африке и Японии. Даже слетал в космос. Но сейчас я, не задумываясь, променял бы все это на что-нибудь сладенькое.
Вы можете много чего получить на халяву, упомянув это в интервью какому-нибудь журналу. Печенье Chips Ahoy!
Умные итальянцы? Что-то здесь не так.
Не хватало еще, чтобы какой-нибудь хирург подсказывал, как мне себя оперировать!
Будь щедрее в постели. Поделись бутербродом.
Иногда я лежу в кровати и думаю, что ничто не заставит меня встать. А потом чувствую, как подо мной становится мокро, и понимаю, что ошибался.
Дурак и деньги быстро расстаются. Я бы много заплатил тому, кто объяснил бы мне эту закономерность.
Дайте человеку рыбу — и он будет сыт весь день. Научите человека удить — и он непременно зацепится крючком за веко или что-нибудь в этом роде.
Общественный транспорт — для придурков и лесбиянок.
Отец никогда не верил в меня. Я не стану повторять его ошибок: с сегодняшнего дня я буду мягче со своим сыном. И жестче с отцом.
Каким бы мощным и удивительным он ни был, я не потерплю наездов даже от океана!
Даже если вы берете что-то у соседа на время, все равно лучше делать это под покровом темноты.
Я не стану лукавить: быть отцом непросто. Не то что матерью.
В моем доме мы подчиняемся только законам термодинамики.
Всегда лучше наблюдать за процессом, чем делать что-то самому.
Чтобы тебя любили, приходится быть со всеми хорошим каждый день. Чтобы ненавидели — напрягаться не приходится вообще.
Жизнь — это просто куча всякой фигни, которая происходит.
Поймите, в каждом из нас есть немного Гомера Симпсона.

Игги Поп

Музыкант, 59 лет, Майами

Когда я лежал в психушке, мой психоаналитик дал мне совет, которым я часто пользуюсь. Он сказал: «Прежде чем что-то делать, подумай, сможешь ли ты из этого выбраться». Хорошая мораль для нашего времени. Этот совет принес мне много пользы.
Возле моей школы по субботам устраивали дискотеки. Снимали для этого сарай. Однажды, когда мне было четырнадцать, объявили, что приедет выступать Джерри Ли Льюис. Он приехал и хмуро на нас посмотрел. Все остальные светились эстрадными улыбками, а он и не думал. Его волосы были цвета беленого шелка, он был в смокинге и выглядел как блондинистый Дракула. Подойдя к пианино, он стукнул по нему ногой и сказал: «Я не буду на этом играть». Он услышал, что оно расстроено и ушел со сцены.
Впервые мне захотелось стать музыкантом, когда мы ехали по двухполосному шоссе в Мичигане. Я сидел сзади в кадиллаке 1949 года — мой отец всегда знал толк в машинах. В динамиках Фрэнк Синатра пел: «Fairy tales can come true, it can happen to you if you’re young at heart» («Мечты сбываются, это может случиться, если ты молод сердцем». — Esquire). Отец подпевал. С того дня, когда люди спрашивали меня, кем я хочу стать, я отвечал: певцом.
Потом, с возрастом, я стал понимать, что это не очень-то реально. И тогда я решил, что стану политиком.
Мы жили в трейлере. На стоянке номер 96. А всего номеров было 113. Во всем этом лагере высшее образование было у двух людей — моих родителей.
Мои родители уступили мне свою спальню, я переехал туда со своей ударной установкой. Отец сидел тут же, с пятимиллиметровой армейской стрижкой, и читал газету. Родители хотели развить во мне творческую жилку. Со временем их представление о творчестве стало растягиваться. Состарившись, они вдруг поняли: «О Господи, наш сын — Игги Поп».
У меня нет особых предпочтений. Я предпочитаю пять долларов трем долларам. Вот, пожалуй, и все.
Кажется, Господь нассал на всех моих врагов. Много лет меня мучило, что влиятельные люди, услышав мои песни, никогда их никуда не ставили. Им нравилась только музыка, которую я ненавидел, и я желал им смерти. В какой-то момент появился просвет. Я слышал свою музыку в барах, ее стали брать для телевидения и рекламы. Когда мои старые вещи сделались популярными, мне было неудобно выпускать новые, я боялся стать памятником в плохом районе, на который все срут.
В туалете я ссу довольно редко. Я почти всегда ссу на заднем дворе или в саду, потому что мне нравится ссать на своей частной собственности.
Я рассказываю жене всякие боевые байки, ничего от нее не скрываю. Мне кажется, это правильно, потому что, если уж кто-то хочет кого-то узнать, он должен чувствовать, что действительно его знает. Ну и получается, что коэффициент стыда уже довольно давно падает, а чистая радость — растет.
Чем больше у меня денег, чтобы слоняться туда-сюда, тем меньше я туда-сюда слоняюсь.
Секс может быть более фактической штукой, чем любовь. Ты знаешь, удался он или нет, понравился он тебе или нет. Ты не изменишь своего мнения об этом через десять лет.
Я стал Игги, потому что у меня был босс-садист в музыкальной лавке. Я играл в группе The Iguanas. Желая унизить меня или напугать, он говорил: «Игги, принеси-ка мне кофе без кофеина». Это выводило меня из себя, ведь тогда крутых ребят называли Таб или Рок. У меня появилась кличка, которую знал весь город, и это было мучение. Както мы играли на разогреве у Blood, Sweat& Tears. За вечер мы заработали, кажется, пятьдесят баксов на всю группу. Зато у нас появилось много новых поклонников, и Michigan Daily напечатала о нас большую статью, в которой автор называл меня Игги. Я такой: «Бля! О нас пишут в прессе, но зовут меня Игги». Но что я мог сделать? Я знал цену пиару. Так что я приделал маленькое «Поп» на конце. Мне потребовалось тридцать лет, чтобы превратить это имя в то, чего мне хотелось.
Когда-то я работал с Донателлой Версаче. Ее ассистент настаивал, чтобы я пользовался сортиром для знаменитостей. Мне это очень понравилось. «Конечно, я буду пользоваться вип-сортиром, я же сраная звезда!»
Если уж у меня есть шмотка за 500 долларов, я ее изношу до полного уничтожения, такой я человек.
Моя мать была святой. Она научила меня быть бесконечно милым.
Знали бы вы, что приходится переживать после пары граммов дерьмового кокаина, четверти галлона «Джек Дениэлс» и ночи с отнюдь не лучшей телкой в твоей жизни, когда, проспав два часа, ты просыпаешься в утренний час пик и слышишь за окном гудки машин, все серо, холодно и хочется подохнуть. В такие моменты я сожалел о прошедшей ночи. Но не слишком долго.

У меня никогда не было этого мачистского отвращения к пидорам, но я и Боуи? Никогда, никогда, никогда, никогда.

Я не так уж однообразен. Как-то в журнале People вышла фотография, на которой я пылесошу пол. Иногда я его пылесошу, а иногда — заливаю его кровью. Многие пытались меня переиггипопить. Например, Джи Джи Эллин. На сцене он вытворял черт знает что: срал, трахался. Он перенял у меня эту черту и усугубил ее. Но это не заставило меня с ним соревноваться, наоборот, это меня напугало. Я увидел цвет своей блевоты — она была зеленой от желчи — и понял, что зашел слишком далеко и не могу больше продолжать. Зеленая блевотина дала мне шанс остановиться и осмотреться. Постепенно я завязал с наркотиками.
Всегда ищите поляну, где никто еще не пасся.
Все дело в крови. Христиане это использовали в истории с Христом. Ведь он что на самом деле сделал? Он ведь общался с запойными рыбаками. А когда его спрашивали: «Почему ты общаешься с проститутками и рыбаками?» — он говорил: «Потому что я нужен им». Вот это фраза, понимаете? Но нашему военизированному обществу на самом деле нужна кровь. Нам нужно немного крови. Нам нужно немного страдания. Вроде того, что индивид должен страдать во благо всех. Я с этим играюсь. Поначалу я смотрел на Иисуса Христа и думал: «Вот это ракурс!» Я под него косил. Но в конце концов на каком-то уровне — это все шоу-бизнес.
Никогда не верил, что у U2 все это серьезно с китами. И в Beastie Boys с их Тибетом тоже не верил.
Лучший совет от моего отца я получил совсем недавно. Я пытался определиться, с какой женщиной связать свою жизнь, и он сказал мне: «Слушайся продолговатого мозга, он скажет тебе, что делать». Я спросил свой продолговатый мозг, и тот ответил: «Хватайся за эту нигерийско-ирландскую телку. Не упусти эту крошку!»
У меня до сих пор нет чувства, что я всего добился. Я все время неудовлетворен. Чувство, что добился, возникает у меня, только когда я слушаю какую-нибудь из своих мелодий, и мне нравится. Остальное эфемерно. В один вечер приятно, когда тебе нальют бокал вина на халяву, в другой — когда накормят, в третий — когда просто похлопают по плечу, но по большому счету — все это ни то ни се.
Да, знаю, я выгляжу как сраный отморозок. Но у меня одна нога короче другой, и мне тут недавно сказали, что если я не начну все выравнивать, меня ждут большие проблемы в жизни.
Европа — декадентское место. Она старше, измучена неподъемным весом веков тщательно записанной истории, так что все и вся там превращается в символ. Поэтому, наверное, песни, которые я написал в Европе, самые долгоиграющие — они все страшно символичные и очень легкие для понимания. В Нью-Йорке чувствуешь себя гораздо более одиноким. Возникает ужасное чувство изоляции и клаустрофобии, которое, конечно, тоже проходит по всем моим песням, которые я там недавно написал. Но теперь-то я живу во Флориде.
Майами — один из главных морских портов Америки, и здесь такое дерьмо творится... Но тут же стоит какой-нибудь корабль — свадебный пирог, мать его, Carnival Cruise Line (одна из крупнейших американских компаний, занимающаяся круизами. — Esquire). На берегу — всякие шикарные особняки, а рядом «Камея» — старенький театр, в котором я играл в 1989-м. Там до сих пор мочой воняет. Правда, теперь это хип-хоп-бар. Самый вонючий и злой бар во всей Южной Флориде. Они там поставили огромный красный трон, на котором сидят девушки — надо сказать, довольно скудно одетые, омерзительные девки. В общем, город охренительно многообразный. Мне здесь очень нравится.
Что делать, когда закончил дело всей жизни? Посмотреть на все хорошенько с утра.
Большие перемены наступили для меня, когда тело стало помнить, как ему было плохо. Тогда я стал очень-очень сильным. Цигун — такая мощная форма энергии, что некоторые мастера в Китае, натренировавшись, могут ходить по папиросной бумаге, а двенадцать человек не могут сдвинуть их с места. Я достаточно напитался цигун, чтобы жить в шоу-бизнесе. Меня ничто не шокирует.
Информация в наше время распространяется так быстро, что даже старушенция-ретроградка из Джоунсвилля, штат Южная Каролина, говорит: «А! Я слышала про Мэрилина Мэнсона и даже знаю, чем он занимается по ночам». Почти все рок-музыканты невероятные мудаки. Хотел бы я встретить не такого.
Мне трудно смотреть вперед, поэтому я стараюсь оглядываться назад. Что я делал в тридцать девять лет? Я впервые проснулся с мыслью: ты будешь болен, пока не выработаешь план. Я сделал это, и все пошло хорошо. Так что на ближайшие двадцать лет у меня есть надежда.